— Отпусти её! — крикнула она, не задумываясь.
Десятилетия этот крик копился где-то между рёбрами и позвоночником, гнил там, как незалеченная рана. А потом просто случилось.
Георгий замер с поднятой рукой. Софкино запястье побелело в его пальцах, девочка вздрагивала беззвучно, по-взрослому сдерживая рыдание.
Вишнёвый сок растекался по накрахмаленной скатерти алым пятном, похожим на кровь.
— Что ты сказала? — муж медленно повернул голову, и Раиса увидела в его серо-стальных глазах то самое выражение, от которого всю жизнь пряталась в углах собственной квартиры.
Но сейчас между ней и этим взглядом стояла семилетняя девочка с косичками и белыми бантами.
И что-то внутри Раисы переломилось окончательно.
— Я сказала — отпусти её.
Голос дрожал, но слова вышли твёрдые, неотменяемые.
— Не смей трогать ребёнка.
Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как перед грозой. Георгий разжал пальцы. Софийка рванулась к бабушке, уткнулась лицом ей в живот, и Раиса обняла внучку так крепко, будто могла защитить её собственным телом от всего мира.
— Совсем с ума сошла, — проговорил Георгий, но в голосе звучала растерянность. — За все годы брака жена ни разу, ни единого раза не перечила ему. Это я виноват, что... растаяла по сок разлила.
— Она ребёнок, — тихо сказала Раиса, гладя внучку по дрожащей спине.
Семь лет. Бывает.
Муж смотрел на неё ещё несколько секунд, потом развернулся и ушёл в кабинет. Дверь хлопнула так, что задребезжала посуда в серванте.
Раиса опустилась на колени перед Софийкой, вытерла мокрые щёки ладонями.
— Не плачь, солнышко. Всё хорошо.
— Бабуля, — прошептала девочка, — я не специально. Честно.
— Я знаю, милая. Знаю.
Три дня назад, в пятницу вечером, Вероника привезла дочь с извиняющейся улыбкой и двумя пакетами вещей.
— Мам, ты уж прости. Командировка внезапная, до среды. Не на кого оставить.
Раиса смотрела на дочь — усталое лицо, нервные руки, тонкие пальцы, теребящий ремешок сумки — и видела себя тридцать лет назад.
Только тогда у неё не было никаких командировок. Была просто жизнь, похожая на медленное утопление.
— Что ты, Вероничка? Мы рады. Правда ведь, Георгий Семёнович?
Муж оторвался от телевизора, где какой-то чиновник с трибуны объяснял народу, почему повышение пенсионного возраста — благо для всех.
— Шестьдесят пять для мужчин, — проворчал он. — Доживи ещё до этих денег. Грабят страну на корню.
— Папа, ты уже на пенсии, — устало заметила Вероника.
— А внукам что достанется? Им до старости пахать придётся.
Софийка стояла в прихожей, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца. Когда дед повернулся к ней, девочка инстинктивно шагнула назад, поближе к матери. Такое крохотное движение, а Раиса заметила — и почувствовала, как внутри сжимается что-то болезненное. Ребёнок боялся деда. Семь лет, и уже боялась.
— Ну, здравствуй, Софья, — сказал Георгий, не улыбаясь. — Смотри, тут у нас порядок: игрушки по местам убирай, за столом не балуй.
— Да, дедушка, — прошептала девочка и крепче сжала зайца.
Когда Вероника уехала, Раиса увела внучку на кухню — единственное место в квартире, где можно было дышать спокойно.
— Будем печенье печь.
Софийкины глаза вспыхнули радостью.
— Можно?
— Конечно. С изюмом и корицей.
Они возились с тестом, посыпали стол мукой, вырезали формочками звёздочки и сердечки. Софийка смеялась, слизывая сладкую крошку с пальцев, и на кухне пахло домом — настоящим домом, а не этой холодной казармой, где каждая вещь лежала строго на своём месте.
— Бабуля, — вдруг спросила девочка, облизывая ложку, — а почему ты всегда грустная?
Раиса замерла, держа в руках противень.
— Я? Грустная?
— Ну да. Ты улыбаешься, но глаза грустные. Как у моей учительницы, когда её муж уехал.
Дети видят то, что взрослые прячут за словами и натянутыми улыбками.
— Просто устаю иногда, солнышко, — солгала Раиса. — В моём возрасте уже так бывает.
— А дедушка всегда сердитый, — задумчиво продолжила Софийка. — Мама говорит, что у него характер такой. Что нужно терпеть?
Нужно терпеть. Вероника уже учила дочь главному женскому навыку — терпению. Так же, как когда-то учили саму Раису.
Как её мать терпела отца. Как миллионы женщин терпели своих мужей — потому что куда ты с ребёнком пойдёшь, семья — это святое, стерпится — слюбится.
Раиса села на корточки перед внучкой, заглянула в огромные карие глаза.
— Знаешь что, Сонечка? Иногда терпеть не нужно. Иногда нужно быть смелой. А ты смелая?
Вопрос повис в воздухе, и Раиса не нашла, что ответить. Потому что в шестьдесят один год она всё ещё не знала — смелая она или просто умеет прятаться.
Утром в субботу Георгий достал из буфета новогодний набор конфет 2016 года. Картонная коробка выцвела, шоколад «Аленка» внутри покрылся белёсым налётом, пах чем-то затхлым и старым.
— Съешь, — сказал он, протягивая плитку Софийке. — Настоящий советский шоколад. Не то, что сейчас — гадость продают.
Девочка посмотрела на бабушку. Раиса опустила глаза, сжала край скатерти. Не защитила. Опять.
— Дедушка, а он... он пахнет странно, — осторожно начала Софийка.
— Это благородный налёт, — отрезал Георгий. — Какао настоящее выступает. Не капризничай. В моё время такое за счастье считали.
Софийка медленно откусила кусочек. Лицо скривилось, глаза наполнились слезами, но она жевала, доедая, глотая вместе с прогорклым шоколадом своё детство.
Раиса смотрела и думала — вот она, вся наша жизнь. Испорченная шоколадка в красивой обёртке. Её заставляют есть, а ты молчишь, потому что «не капризничай, будь благодарна, в наше время и такого не было».
Вечером в воскресенье Вероника приехала забирать дочь. Софийка собирала вещи медленно, оттягивая момент прощания.
— Бабуля, — прошептала она, обнимая Раису на пороге, — давай убежим от него. Пожалуйста.
Слова вонзились в сердце, как нож.
Раиса гладила внучку по голове, целовала макушку, пахнущую детским шампунем.
— Всё будет хорошо, солнышко. Обещаю.
Когда за Вероникой и Софийкой закрылась дверь, квартира опустела так, будто из неё выкачали весь воздух. Георгий ушёл в кабинет, не сказав ни слова.
Раиса села на кухне, налила себе остывший чай. Смотрела на пятно от вишнёвого сока на скатерти — отстирается или нет? Потом подумала: а какая разница.
Если она не уйдёт, Софийка повторит её судьбу. Научится терпеть, молчать, прятать глаза. Выйдет замуж за человека, похожего на деда. Потому что дети усваивают модель семьи из детства.
А потом будет стоять на кухне в шестьдесят лет и думать, когда же она потеряла себя.
Раиса встала, подошла к окну. За стеклом горели фонари, падал мокрый снег. Где-то там, в этом огромном городе, есть жизнь. Другая. Её.
Села на кровать, обхватила колени руками. Завтра утром она едет к кардиологу. Запись на 10:00. Вернётся к двенадцати. У неё будет два с половиной часа.
Она легла, не раздеваясь, и закрыла глаза. Заснуть не получалось — мысли крутились, как белка в колесе. Но потом пришло странное спокойствие. Такое бывает перед прыжком с обрыва, когда решение уже принято и пути назад нет.
Врач смотрела на Раису поверх очков, с выражением усталого сочувствия.
— Диабет второго типа. Гипертония.
Она выписывала рецепты, не поднимая головы.
— Вам нужен покой, правильное питание, регулярный приём лекарств. Инсулин пока не требуется, но препараты обязательно. Иначе...
— Сколько? — перебила Раиса.
— Простите?
— Сколько стоит лекарство?
Врач назвала сумму. Раиса кивнула, сложила рецепты в сумку и вышла из кабинета.
В коридоре поликлиники пахло хлоркой и чужими болезнями. Она присела на жёсткую лавку, прижала ладони к вискам. Покой. Правильное питание. Лекарства. У неё не было ни денег на это, ни права попросить.
Дома Георгий выслушал её доклад о визите, не отрываясь от газеты.
— Сахар? Меньше жри сладкого, — пробурчал он, переворачивая страницу.
— Лекарства... — несмело начала Раиса.
— У нас советская аптечка есть. Валидол, зелёнка, йод. Всю жизнь этим спасались.
— Георгий, врач сказала...
— Врачи все в сговоре с фармацевтами, — отрезал он, наконец подняв глаза. — Им лишь бы деньги содрать. Таблетки — это яд. Организм сам справится, если не раскисать.
Раиса замолчала. Сорок лет она училась молчать в нужный момент, и этот навык вошёл в неё глубже, чем любая привычка.
Но той ночью, лёжа в темноте и слушая храп мужа, она думала не о болезни. Она думала о том, что умрёт здесь — в этой квартире, в этой кровати, — так и не узнав, какой могла быть её жизнь.
И тогда впервые, не как фантазия, а как план, в голове оформилась мысль — бежать.
Шкатулку мама хранила в глубине шкафа — за стопками накрахмаленных простыней для гостей, которых не было уже много лет.
Раиса достала её в среду утром, когда Георгий ушёл на очередное собрание ветеранов завода. Деревянная, потёртая, с выцветшим узором. Крышка открылась со скрипом. Тонкие золотые колечки — мама носила их каждый день, и металл стёрся до тонкости папиросной бумаги.
Серьги с рубинами — подарок папы на серебряную свадьбу, в 1972-м. Тяжёлая цепочка — её собственный подарок матери на выпускной из медучилища, 1977-й. Раиса провела пальцами по холодному золоту. Вспомнила маму. Та надевала цепочку поверх застиранной кофты и светилась от счастья, будто носила бриллиантовое ожерелье.
— Носи, доченька. Золото — это свобода. Продашь когда-нибудь — купишь новую жизнь.
Раиса сжала в ладони одно из колечек. Закрыла глаза.
1995 год. Больничная палата пахнет лекарствами и увяданием. Мама лежит под казённой простынёй, такая худая, что проступают скулы. Держит дочь за руку слабыми, прозрачными пальцами.
— Беги от него, Раечка, пока не поздно. Он тебя съест живьём.
— Мама, не говори так. У нас дети, семья.
— Это не семья. Это клетка. — Голос надорванный, но твёрдый. — Я смотрю на тебя и вижу себя двадцать лет назад. Ты гаснешь, доченька. Уходишь по капле.
— Мне некуда идти. Двое детей, ни копейки своих, ни профессии толком...
— Золото моё возьми. Продай. Начни заново.
Но Раиса не взяла. Побоялась. И мама умерла, так и не увидев дочь свободной.
Двадцать три года прошло с того разговора.
Раиса открыла глаза. Положила колечко обратно в шкатулку.
— Прости, мамочка, — прошептала она. — Но ты бы сама меня вытолкнула из этого дома.
Она взяла только одно колечко — самое невзрачное, чтобы начать. Спрятала его в карман фартука. Первый шаг к свободе весил три грамма золота.
Рынок на Тёплом стане встретил её запахом шаурмы, табачного дыма и мокрого асфальта. Раиса шла между рядов, натянув платок почти до бровей. Чувствовала себя преступницей.
Скупщики сидели в крохотных кубках с вывесками «Золото 585», разглядывали клиентов усталыми, всевидящими глазами. Дух девяностых всё ещё висел здесь — в хриплых голосах, в привычке не задавать лишних вопросов, в понимании, что люди приходят сюда, когда другого выхода нет.
продолжение