Георгий ворвался в квартиру — лицо раздражённое, шаги тяжёлые. Он почти наступил на жену.
— Ты чего раскорячилась посреди прихожей?
Раиса подняла голову, вытерла лоб тыльной стороной ладони.
— Полы мою, Георгий. Зинаида вчера наследила.
(Зинаида — соседка сверху, вечно в грязных ботинках, топчется по площадке.)
Георгий прошёл мимо, в спальню. Раиса слышала, как он открывает ящики, ругается в полголоса.
— Карту забыл, чёрт побери. Без неё не примут.
Он вышел, сунул медицинскую карту в портфель. Посмотрел на жену сверху вниз.
— Красная какая. Опять давление?
Раиса кивнула, не вставая. Ноги не держали.
— Да... прилив. Жарко стало.
Георгий хмыкнул:
— Полы, по‑моему, нормально. Разводы оставляешь. Вернусь к часу.
Дверь хлопнула. Лифт поехал вниз. Мотор завёлся. Машина уехала.
На этот раз — по‑настоящему.
Раиса сползла по стене, села прямо на мокрый пол. Беззвучно, судорожно всхлипывала, зажимая рот ладонью. Метр. Всего один метр до кладовки, где лежал чемодан. Если бы он заглянул туда... Но он не заглянул. Она прошла по лезвию бритвы — и не порезалась.
Часы показывали 10:40. Теперь времени ещё меньше. Он вернётся к часу, а может — раньше, если приём пройдёт быстро.
Раиса заставила себя встать. Достала чемодан из кладовки. Надела куртку, шапку. Положила записку на стол, в том же месте, где она лежала минуту назад.
Обошла квартиру. Комната. Кухня. Спальня.
Сорок лет жизни в этих стенах.
Сорок лет — одна и та же посуда, один и тот же ковер, тот же запах табака и дешёвого тройного одеколона.
Сорок лет она мыла эти полы, готовила на этой плите, спала в этой кровати.
Каждая вещь — на своём месте.
Накрахмаленная скатерть. Начищенные ложки. Книги, выстроенные по росту на полке.
Она ничего не чувствовала. Ни жалости, ни ностальгии. Только облегчение.
Раиса взяла чемодан, вышла в прихожую. Закрыла дверь на ключ — медленно, осторожно, чтобы замок щёлкнул тихо. Вынула ключ, постояла, глядя на дверь. Потом опустила его в почтовый ящик Кравчуковых.
— Пусть ищет, — сказала тихо.
На лестничной площадке пахло борщом и стиральным порошком. Раиса взялась за перила, начала спускаться.
На третьем этаже из квартиры вышла Клавдия Ефимовна с Лейкой.
— Ой, Раечка! — соседка расплылась в улыбке, глаза-бусинки сузились. — Куда это с утра пораньше? Да ещё и с чемоданом.
Раиса остановилась. Сердце ухнуло вниз.
— К сестре двоюродной, Клавдия Ефимовна. В Подольск. Приболела она.
— Ах вот оно что! — Клавдия оценивающе посмотрела на старое пальто, потертый чемодан. — А Георгий Семёнович-то как же? Один останется? Голодный, поди, будет.
— Я наготовила на три дня, — попыталась улыбнуться Раиса. — Справится он.
Клавдия поджала губы, покачала головой.
— Святой он у тебя человек, Рая. Молиться на него надо.
Раиса кивнула и быстро пошла вниз. Чувствовала на спине взгляд — липкий, цепкий, подозрительный. Клавдия стояла на площадке и смотрела ей вслед. Каждая секунда была на счету.
Через три квартала от дома Раиса остановилась у ливневой решётки. Достала из кармана старый кнопочный телефон — «бабушкафон», как называла его Вероника. Связь с Георгием. Но и с детьми тоже.
Раиса вынула сим-карту — маленький кусочек пластика, на котором были записаны все номера её жизни.
Дочь. Сын. Подруга Тамара. Поликлиника.
— Прости, Вероничка, — шепнула она. — Потом объясню.
Она бросила карточку в решётку. Внизу, в темноте, раздался тихий всплеск.
Для Георгия она теперь исчезла. Пропала. Растворилась.
Раиса шла дальше, сжимая ручку чемодана. Мартовский ветер бил в лицо, нес мокрый снег. Но он пах свободой — холодной, колючей, пьянящей.
Сквер в трёх кварталах от дома. Скамейки, голые деревья, лужи на асфальте. У края стояла машина Вероники. Дочь сидела за рулём, вцепившись в него так сильно, что костяшки побелели.
Увидев мать, Вероника распахнула дверь, выскочила из машины.
— Мама!
Она бросилась к Раисе, схватила за плечи, всматриваясь в лицо.
— Он не догнал? Ты в порядке?
Раиса не могла говорить. Горло сжало так, что слова застряли где-то между рёбрами. Она только кивнула.
Вероника крепко обняла её.
— Всё, мамочка. Всё кончилось.
- Ты свободна.
Они стояли посреди пустого сквера, обнявшись, как две потерпевшие кораблекрушение, выброшенные на берег.
Раиса закрыла глаза, зарылась лицом в плечо дочери. Всё тело дрожало — от страха, от облегчения, от невозможности поверить, что это правда. Она сделала это.
Она ушла.
Вероника отстранилась, вытерла матери слёзы.
— Поехали. Там тебя ждут.
Раиса села на пассажирское сиденье. Вероника забросила чемодан на заднее, завела мотор.
И тут Раиса увидела — синяк на запястье дочери, скрытый под рукавом светлой блузки, но заметный — фиолетовый, свежий. Вероника перехватила взгляд, быстро одёрнула рукав, отвернулась к окну.
Молчали обе.
Раиса смотрела на усталый профиль дочери . На тонкие пальцы, сжимающие руль. На синяк, который дочь пыталась спрятать.
«Господи, — подумала она. — Я спасла внучку вовремя. Но дочь...»
Круг повторялся.
Мать. Дочь. Внучка.
Три поколения женщин, которые учились терпеть.
Но сегодня круг дал трещину.
— Мам... — тихо сказала Вероника, не отрывая глаз от дороги. — Спасибо.
— За что?
— За то, что ты показала мне, как это делается.
Раиса накрыла её руку своей.
— Теперь твоя очередь, Вероничка.
Дочка кивнула. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась.
Они ехали через город, мимо знакомых улиц, домов, дворов — сорок лет жизни, умещающихся в нескольких кварталах. Раиса не обернулась.
Впереди было что‑то другое.
Неизвестное. Страшное. Но своё.
Машина свернула на узкую улочку и остановилась у неприметного серого здания. Табличка у входа: Кризисный центр помощи женщинам.
Вероника вышла, открыла дверь матери, протянула руку. Раиса взяла чемодан. Сделала шаг. Потом ещё один.
За её спиной захлопнулась дверца машины.
Впереди открылась дверь центра.
Граница была пересечена. Пути назад больше не было.
Инна Робертовна встретила её в коридоре — женщина лет пятидесяти двух, с короткой стрижкой и строгими очками, но глаза у неё были тёплые, понимающие. Она протянула руку:
— Раиса Михайловна? Вероника предупредила. Проходите.
Раиса переступила порог — и замерла.
Здесь пахло домашним супом, свежим бельём, чистотой — не казённой, не больничной, а живой. Пахло жизнью.
— Вам будет комната на двоих, — говорила Инна Робертовна, ведя её по коридору. — Соседка Света, двадцать пять лет. Рука сломана, сейчас на перевязке. Тихая девочка, не помешает.
Комната оказалась маленькой: две кровати, шкаф, стол у окна.
Но окно было большое, светлое — без решёток.
Раиса опустила чемодан на пол и вдруг поняла, что ноги не держат. Села на край кровати, сложила руки на коленях.
— Вам нужно отдохнуть, — мягко сказала Инна Робертовна. — Поспите. Вечером поговорим, если захотите. Здесь никто не заставляет.
Когда дверь закрылась, Раиса легла поверх одеяла, не раздеваясь. Закрыла глаза.
Тишина в комнате была непривычной.
Никаких шагов в коридоре.
Никаких скрипов половиц.
Никакого тяжёлого дыхания рядом.
Она спала до вечера — впервые за много лет без пробуждений, без прислушивания, без страха.
На общей кухне сидели пять женщин. Молодые и пожилые. У одной под глазом — синяк, прикрытый тональным кремом. Другая вздрагивала от резких звуков; упала ложка — и она подскочила, как от выстрела.
Раиса налила чай, села за стол.
— Новенькая? — спросила женщина лет сорока, с короткой стрижкой. — Я Ольга. Здесь уже три недели.
— Раиса.
— Не бойтесь, — Ольга улыбнулась устало. — Здесь все свои. У каждой своя история, но все похожие.
Раиса кивнула.
Вдруг поняла: она не одна. Не уникальна. Не единственная, кто сорок лет терпел и молчал. И эта мысль была странно успокаивающей.
Георгий начал атаку на второй день.
Звонил Веронике — сначала с угрозами, потом со слезами.
— Твоя мать сошла с ума! Верни её, или я в полицию пойду!
Дочь слушала, держа телефон на расстоянии от уха. Раиса видела, как дрожат её руки.
— Папа, мама — взрослый человек. Она сама решает, где ей жить.
— Решает?! — голос Георгия сорвался на крик.
— Её психиатру показать надо! — кричал Георгий. — Сорок лет мы вместе, и вдруг — бац! Сбежала. Это ненормально!
На третий день он явился к Веронике на работу. Ворвался в офис, требовал адрес матери.
Охрана вывела его под руки, пока он выкрикивал что-то про неблагодарность и распад семейных ценностей.
Артём Валерьев, юрист — молодой парень лет двадцати восьми, с усталыми глазами и профессиональной невозмутимостью — записывал всё в блокнот.
— Прекрасно, — сказал он, закрывая страницу. — Это всё пригодится в суде.
Он повернулся к Раисе. — Мы подаём на развод и раздел имущества.
— Какое имущество? — горько усмехнулась Раиса. — У него квартира. У меня чемодан.
Артём посмотрел на неё поверх очков.
— У супругов всё общее. По закону. Сейчас сделаем запрос в банки — посмотрим, что там.
Раиса кивнула, не веря.
Через две недели Артём пришёл с папкой документов. Лицо — странное: смесь сдержанности и плохо скрытого изумления.
— Раиса Михайловна, присядьте, — сказал он.
Она села. Сердце застучало тревожно.
— Мы получили выписки из банков, — Артём открыл папку, достал листы. — У вашего мужа депозиты в Сбербанке, ВТБ и Газпромбанке. Открыты с начала двухтысячных.
Он положил перед ней распечатку. Раиса посмотрела на цифры.
18 200 000 рублей.
Она перечитала ещё раз. Медленно. По цифрам.
Восемнадцать миллионов двести тысяч.
Моргнула. Потёрла глаза. Прочитала в третий раз.
— Это... это ошибка, — прошептала она.
— Нет, — тихо ответил Артём. — Это не ошибка.
Раиса встала. Потом снова села. Руки легли на стол — чужие, деревянные, не слушающиеся.
Артём что‑то говорил, но она уже не слышала. В ушах шумело, как в раковине.
Мир сузился до восьми цифр на бумаге.
18 миллионов.
Она смотрела на сумму и не могла поверить. Не могла соединить эти цифры с жизнью, которую прожила.
Перед глазами поплыли картинки.
Чайный пакетик, использованный трижды — она вытаскивает его из кружки, кладёт на блюдце сушиться.
Полка магазина — два пакета молока, за шестьдесят рублей и за шестьдесят три. Она берёт подешевле, считая копейки.
Софийка жуёт прогорклый шоколад, давится, но дед заставляет: настоящий какао!
Её собственные ноги — деформированные косточки, артрит, каждый шаг будто по битому стеклу.
Дешёвые сапоги, стоптанные до дыр.
18 миллионов рублей.
Раиса не плакала.
Внутри будто что-то окаменело. Превратилось в холодный, тяжёлый камень.
— Он не был скрягой, — произнесла она вслух. Голос прозвучал чужим, металлическим. — Он был садистом.
Артём молчал.
— Ему нравилось, — продолжала Раиса, глядя в одну точку. — Нравилось смотреть, как я считаю копейки. Как выбираю подешевле. Как ношу стоптанную обувь. Это доставляло ему удовольствие.
Она подняла глаза на юриста.
— Делайте всё. Будем делить до последней копейки.
В тот вечер Раиса долго стояла перед зеркалом в общей ванной.
Смотрела на своё отражение: серые волосы, собранные в пучок, глубокие морщины, сутулая спина, застиранная кофта.
Но в глазах что-то изменилось.
Больше не было страха.
Была уверенная ярость.
продолжение