Раиса зашла в первую попавшуюся будку.
Мужчина лет пятидесяти, с золотым зубом, взвесил колечко на ладони.
— Паспорт есть?
— Нет, я... — она замялась. - Забыла дома.
Он усмехнулся.
— Без паспорта на лом пойдёт, мать. Без пробы, без истории. Понимаешь?
Она кивнула. Понимала. Её грабили, но она соглашалась на это ограбление, потому что выбора не было. Мужчина назвал сумму.
Раиса сжала зубы.
- Хорошо.
Купюры он отсчитал небрежно, как подачку. Раиса сунула их в карман, вышла, дошла до ближайшего подъезда и там, на тёмной лестнице, разрыдалась — беззвучно, судорожно, закрывая рот ладонью. Она продала кусочек матери. За гроши. Но к следующему разу слёз уже не было. К следующему разу была злость.
Раиса научилась воровать у собственного мужа. Пересыпала дешёвую гречку в банку из-под дорогой — разница пятнадцать рублей. Покупала маргарин вместо масла — экономия двадцать два рубля. Чай в пакетиках использовала дважды — Георгий не замечал. Каждая копейка шла в подкладку старого пальто. Каждый обман казался справедливым возмездием.
«Я учусь красть у человека, который украл у меня жизнь», — думала Раиса, зашивая в ткань очередную сотню. Пальцы помнили навык: когда-то, в молодости, она шила неплохо. Теперь стежки были мелкие, аккуратные, незаметные. Работа партизана.
Февраль принёс самое опасное задание. Паспорт. Без паспорта не снять квартиру, не устроиться на работу, не уехать в другой город.
Георгий держал все документы в сейфе, в кабинете. Ключ носил с собой — на связке, которую на ночь клал на тумбочку возле кровати. Раиса изучала его расписание, как сапёр изучает минное поле. Георгий был человеком привычек: каждую среду в девять утра уходил в душ. Ровно пятнадцать минут. Ни больше, ни меньше.
В первую среду она только попробовала взять ключи. Рука протянулась к тумбочке и застыла на полпути. Сердце билось так громко, что казалось — его слышно в ванной. Она вернулась на кухню, вытерла вспотевшие ладони о фартук.
Во вторую среду дошла до кабинета. Встала перед сейфом. Развернулась — и ушла.
В третью среду — сделала.
Вода зашумела в ванной. Георгий начал насвистывать что-то бодрое и фальшивое. Раиса взяла связку ключей — металл был тёплым от его тела — и пошла в кабинет. Запах табака и кожи. Запах власти. Здесь она появлялась только для уборки — быстро, под надзором, не задерживаясь.
Сейф открылся с тихим щелчком. Документы лежали аккуратными стопками. Раиса достала свой паспорт, спрятала его под резинку домашних штанов и положила на его место старый загранпаспорт — визуально похож, издалека не отличишь. Руки тряслись. Вода всё ещё шумела, но казалось, что вот-вот стихнет. Раиса закрыла сейф, вернула ключи на тумбочку.
На кухне она села, обхватила колени. Дышала медленно, глубоко. Через минуту вода перестала течь. Георгий вышел, запахнув халат.
— Чай готов?
— Да, — ответила Раиса. Голос прозвучал почти нормально. — Сейчас налью.
Паспорт жёг кожу под резинкой штанов, как раскалённое железо.
Операция «Мусор» началась в начале марта. Раиса выносила вещи по чуть-чуть. Сапоги — в пакете с картофельными очистками. Свитер — среди старых газет. Книги, Чехова и Ахматову, зачитанные до дыр, — между пустыми коробками. Спускалась с чёрного хода, шла к метро.
В камере хранения на Павелецком вокзале прятала сумки. Дорого, но безопасно. Билет от камеры хранения спрятала в старой Библии на книжной полке. Георгий никогда не открывал её — атеист до мозга костей.
Всё шло по плану. До того дня, когда на лестничной площадке появилась Клавдия Ефимовна. Соседка поливала цветы в горшках возле своей двери — вечное занятие, за которым удобно следить за всем подъездом. Раиса спускалась с очередным пакетом, стараясь пройти незаметно.
— Ой, Раечка! — Клавдия обернулась, мелкие глаза-бусинки блеснули. — Опять трудишься, опять с мешком?
Нога соседки случайно задела пакет: глухой звук кожи и резины.
— Не как вещи выбрасываешь? — голос стал липким от любопытства. — Добро-то Георгия Семёновича?
— Старьё всякое, Клавдия Ефимовна, — натянуто улыбнулась Раиса. — Молью поедено. Выбросить пора.
— Какое расточительство! — всплеснула руками соседка. — У вас же Георгий Семёныч такой хозяйственный!
— Добро бережёт, — сказала Клавдия, и Раиса кивнула, быстро направляясь к лифту.
Она чувствовала на спине подозрительный взгляд. Клавдия этого так не оставит: живёт чужими драмами, как другие — сериалами.
Вечером в дверь позвонили. Раиса открыла — на пороге стояла Клавдия с тарелкой пирожков, укутанной вафельным полотенцем.
— Георгий Семёнович дома? Вот, напекла с капустой, по‑соседски.
Не дожидаясь приглашения, соседка протиснулась в прихожую, прошла на кухню и села за стол, будто у себя.
— Георгий Семёнович, здравствуй, дорогой.
Она придвинула тарелку.
— Горяченькие, только из печи.
Георгий взял пирожок, кивнул:
— Спасибо, Клавдия Ефимовна. Хорошо пахнут.
— Ой, да что там! — вздохнула она, прижимая руку к груди. — Сердце у меня болит за тебя, Георгий. Смотрю я на твою Раечку...
Раиса замерла у плиты.
— Странная она какая-то стала. Всё ходит да ходит, мешки таскает. — Клавдия покачала головой. — Я сегодня ножкой задела случайно, а там — мусор. Сапог, кажись.
— Сапог? — переспросил Георгий, медленно поворачивая голову к жене.
— Да уж... — Клавдия вздохнула поглубже. — Ты святой человек, Георгий Семёнович. Такую неблагодарную терпишь.
Она встала, поправила платок.
— Ну, я пошла. Вы тут разбирайтесь по‑семейному.
Дверь закрылась. В квартире повисла тишина — густая, как перед грозой.
Георгий встал. Подошёл к Раисе. Она видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край стола.
— Что ты выносила из дома?
Голос тихий. Белое бешенство — страшнее крика.
— Георгий, я... — начала она.
Он схватил её за плечи. Пальцы впились в тело так, что завтра там будут синяки.
— Деньги? Золото? Кому таскаешь? Любовнику?
— Какой любовник, Георгий?! — Раиса смотрела в его лицо, искажённое яростью, и думала: сейчас ударит.
— Я тебя кормлю, пою, одеваю, — выдохнул он, швыряя её к стене. — А ты меня обкрадываешь?!
Ложь родилась сама — быстрая, спасительная.
— В церковь носила, — выдохнула Раиса, глядя ему прямо в глаза. — Вещи старые, книги. Грехи замаливать.
Георгий замер.
— Что?
— Я же плохая жена, Георгий, — сказала она, голос дрожал, но она продолжала: — Сорю, не слушаюсь. Батюшка сказал — раздай лишнее бедным, смири гордыню, — и в семье лад будет.
Она признала его превосходство.
Покаялась. Это было то, что он хотел услышать. Георгий отпустил её, отошёл к окну, дышал тяжело.
— С этого дня из дома — ни шагу без моего разрешения, — сказал он, не оборачиваясь. — Ключи положи на тумбочку. Мусор выносить буду я сам.
Раиса кивнула. Георгий ушёл в кабинет, хлопнув дверью.
Она опустилась на диван, обхватила голову руками. Плечи горели там, где он держал её. Но внутри разливалось странное облегчение.
До дня икс оставалось четыре дня. Самое главное — документы, деньги, вещи — она уже вынесла. Клетка захлопнулась плотнее. Но замок был уже сломан изнутри. Осталось только дождаться момента и распахнуть дверь.
Эти четыре дня тянулись, как четыре года. Раиса ходила по квартире тенью, выполняла привычные дела на автомате. Готовила, убирала, стирала — но внутри уже не была здесь. Внутри она уже ушла. Георгий наблюдал за ней подозрительно, но она была идеальна — покорна, тиха, незаметна. Он поверил, что сломал её окончательно.
Она считала часы. Раиса открыла глаза в 6:59, за минуту до того, как должен был зазвонить будильник. Тело проснулось само — натренированное сорока годами вставать раньше мужа, чтобы всё успеть, всё предусмотреть, ни в чём не дать повода для недовольства.
Она повернула голову. Георгий спал на спине; дыхание ровное, тяжёлое. Седые волосы растрепались на подушке, лицо в полумраке казалось спокойным, почти безобидным.
Чужой старик. Раиса смотрела на него и пыталась вспомнить, любила ли она его когда‑нибудь. Был ли хоть один момент за эти десятилетия, когда сердце билось от радости при виде его лица? Нет. Не было. Была привычка. Был страх. Было смирение.
Она встала тихо, как привидение. Прошла на кухню. Включила чайник. Последний завтрак в этом доме.
Овсянка для него — на молоке, с ложкой мёда. Чай для себя — из вчерашнего пакетика, третьего захода. Она опустила его в кипяток и смотрела, как вода медленно окрашивается в бледно‑жёлтый цвет. Через три часа она больше никогда не будет экономить на чайных пакетиках.
Георгий вышел в половине девятого, застёгивая рубашку.
— Овсянка готова?
— Да. Садись.
Он ел молча, просматривая газету. Раиса стояла у плиты, сжимая кружку обеими руками. Внутри всё дрожало, но снаружи она оставалась неподвижной, как статуя.
— Сегодня к кардиологу, — сказал Георгий, допивая чай. — Запись на десять. Вернусь к часу.
К часу. Значит, у неё будет два с половиной часа. Может, чуть больше, если в поликлинике очередь.
— Суп свари грибной, — бросил он, надевая пиджак. — И смотри, из дома ни шагу.
Дверь хлопнула. Звук шагов в подъезде. Лифт поехал вниз. Раиса досчитала до тридцати — потом бросилась к окну. Во дворе завёлся знакомый мотор. Машина Георгия выехала со двора, свернула за угол, исчезла.
9:15. Время пошло.
Руки тряслись так сильно, что она едва смогла стащить чемодан с антресолей. Тот самый — синий, потёртый, с наклейкой Кисловодск 2008. Тогда они ездили на воды. Георгий жаловался на цены, на обслуживание, на жару. Раиса ходила по набережной одна и смотрела на горы.
Она распорола подкладку. Купюры высыпались на кровать — разных годов, разных оттенков: 2010, 2015, 2017. Каждая — история унижения. Каждый — шаг к свободе.
Раиса начала распределять деньги по телу, как контрабандистка на границе.
Пятнадцать тысяч — в бюстгальтер. Бабушкин способ, которому научила мать, пережившая войну и эвакуацию:
Золото и деньги держи при себе, доченька. Чемоданы грабят, а к телу не всякий подберётся.
Десять тысяч — в ботинок, под стельку. Неудобно, но надёжно.
Двадцать тысяч — во внутренний карман куртки, на молнии.
Две тысячи — в кошелёк. Приманка для грабителей, если что: отдаст без сопротивления, а главное — останется.
Паспорт. Лекарство. Тонометр. Инсулин.
Смена белья.
Фотография родителей — чёрно-белая, выцветшая: мама и папа на крыльце дома в деревне, обнявшиеся, улыбаются. Она сунула фото в нагрудный карман, ближе к сердцу.
Последнее — мамино обручальное кольцо.
Тонкое, золотое, велико на пальце, крутится. Раиса надела его на безымянный палец правой руки. Оберег.
Застегнула чемодан. Надела куртку. Шапку. Посмотрела на часы: 9:55. Ещё час с лишним, но лучше выходить сейчас. Чем раньше — тем дальше успеет уехать.
Раиса взяла ручку и написала на листке из блокнота.
Ухожу навсегда. Не ищи.
Она положила записку на стол. Взяла чемодан.
И тут во дворе завыл знакомый мотор.
Время остановилось.
Раиса стояла в прихожей — одетая, с чемоданом в руке, в куртке и шапке.
На столе — записка.
Ключ в замке.
Мотор заглох.
Хлопнула дверца машины.
— Нет. Нет, нет, нет... — шептала она, бегая по квартире, как загнанное животное. — Что делать? Что делать?
Записка.
Раиса схватила её, смяла, сунула в карман куртки. Чемодан швырнула в кладовку, за пылесос. Содрала с себя куртку, шапку — туда же.
Шаги в подъезде.
Лифт поехал вверх.
Раиса упала на колени в прихожей, схватила тряпку из ведра и начала тереть пол, размазывая несуществующую грязь.
Ключ повернулся в замке.
Дверь распахнулась.
продолжение