Глава вторая
Луна, бледная и равнодушная, выбралась из рваных облаков, когда Фрол нашел в себе силы подняться с колен. Ноги не слушались, ватные и холодные. Он брел вдоль берега уже не в поисках, а потому, что идти к дому было страшнее, чем остаться здесь, под вой ветра в прибрежном ивняке. Река теперь казалась живым, дышащим чудовищем, каждый всплеск от падающей ветки заставлял сердце падать в пятки.
Путь назад растянулся в бесконечный кошмар. Грязь чавкала под ногами, цеплялась, пытаясь удержать его там, у черной воды. Каждый куст на обочине тропы казался притаившейся фигурой отца,то ли живым, то ли мертвым, то ли тем и другим одновременно. В ушах стоял оглушительный звон от грома, от крика, от собственного безмолвного вопля. Как сказать? Какими словами облечь эту бездну? 'Он упал" звучало как ложь. "Он погиб" было невыносимо. "Я виноват" правда, которую нельзя было произнести вслух.
Двор встретил его зияющей пустотой. В окне избы тускло мигал огонек лучины ,слабый, одинокий маяк в море темноты. Фрол толкнул дверь, и скрип ее показался ему оглушительно громким.
Агата сидела за столом, неподвижная, как изваяние. Прямые плечи, опущенная голова, руки, сложенные на коленях. Синяк под глазом цвел в свете огня лилово-багровым цветком. Она не плакала. Казалось, все слезы были выплаканы заранее, за долгие годы молчаливого терпения. Услышав шаги, она медленно подняла взгляд.
И в тот миг Фрол понял, ей не нужно было ничего говорить. Правда вошла в избу вместе с ним, впиталась в стены с запахом речной сырости и страха. Она прочла все на его лице ,на этой детской маске, с которой стерлись все краски, кроме ужаса и вины.
"Фролушка?"— ее голос был тише шороха мыши за печкой. Он сорвался, оборвался.
Он не смог ответить. Только шагнул вперед, и ноги сами подкосились. Агата вскинулась, опрокинув лавку, и уже через миг ее руки, твердые и теплые, сжимали его плечи. Она не спрашивала больше. Она вглядывалась в его глаза, как в темную воду, пытаясь разглядеть на дне страшную истину.
"Где он?" , спросила Агата еле слышно
"В реке..."- выдохнул Фрол, и слова вырвались, как пузыри из глубины. "Упал... Я кричал... Его нет..."
Руки Агаты не дрогнули. Только веки медленно сомкнулись, словно она считала про себя до десяти, готовясь принять на плечи новую, последнюю тяжесть. Когда она открыла глаза, в них не было ни паники, ни истерики. Была ясность.
"Рассказывай, —сказала она просто. — Все, как было."
И он рассказал. Сбивчиво, захлебываясь,снова возвращаясь к тому ужасному моменту .Агата слушала, не перебивая...
Когда он замолчал, в избе повисла тишина. Глубокая, звенящая, как лед на реке перед половодьем. Агата отпустила его плечи, медленно выпрямилась.
Она подошла к окну, откинула занавеску. Смотрела в ночь, где вдали чернела лента реки.
"Слушай меня, Фрол, и запомни раз и навсегда. — Голос ее был тихим, но каждое слово било, как молоток по гвоздю. — Отец твой утонул. Шел грозой, пьяный, поскользнулся на берегу. Больше никто ничего не знает. Ни про ссору, ни про... то, что было перед этим. Ты все понял?"
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
"Сейчас Я пойду к делу Ерофею, — продолжала Агата, поворачиваясь к нему. —Попрошу помочь в поисках отца."
-Мама,а если не найдут...Фрол смотрел на мать глазами полными слёз...
Агата вздохнула. Глубоко, так, что даже плечи ее вздрогнули.
"Найдут. Река весной все отдает. — Она помолчала. — Тогда будем хоронить. И будем жить дальше..."
Она подошла, положила руку ему на голову. Ладонь была теплой и твердой.
Тело Степана река отдала через три дня, вынеся на песчаную косу в двух верстах ниже по течению. Нашли его мужики, что прочесывали берег на лодках. Привезли завернутого в рогожу, молчаливого и страшного в своей окончательной тишине.
Похороны прошли тихо, по-деревенски, без лишних слов. Соседи, глядя на Агату с синяком, уже побледневшим, но все еще заметным, и на осунувшегося за несколько дней Фрола, крестились и вздыхали: "От своей же злобы погиб человек. Река-матушка не потерпела". Никто не задавал лишних вопросов.
После поминок, когда последние соседи разошлись, в опустевшей, пропахшей ладаном и пирогами избе воцарилась гулкая пустота. Агата молча собирала со стола. Фрол сидел на лавке, глядя в одну точку, чувствуя, как в душе смешались горечь потери, облегчение и все та же гложущая вина. Вдруг в сенях послышался твердый, несуетливый стук.
На пороге стоял высокий, широкоплечий мужчина с сединой в темных волосах и спокойным, глубоким взглядом. Лицо его, обветренное и доброе, было знакомо — Михаил Прохоров, дальний сосед с другого конца деревни, столяр и плотник. Он редко бывал в их доме, но Фрол помнил его руки, подарившие ему когда-то резную деревянную птичку.
— Агата Петровна, — кивнул он, снимая картуз. Голос у него был низкий, грудной, и звучал он в тишине избы удивительно твердо. — Фрол. Соболезную. Крепитесь.
— Спасибо, Михаил, — тихо отозвалась Агата, не поднимая глаз от тарелок. — Проходи.
— Не гостит пришел.... Вижу, печь у вас дымить начала, труба в верховье треснула, поди. Да и крышу подлатать надо, перед осенью. Дай мне инструмент, завтра с утра все поправлю. Без разговоров.
Агата наконец подняла на него взгляд. В ее усталых глазах мелькнуло что-то ,не удивление, а скорее признание давно ожидаемого.
— Зачем тебе, Михаил? Самому дел хватает.
— Дела они всегда найдутся. А вот помочь человеку в беде, дело первое. Он посмотрел на Фрола. " Парень подрастет ,сам справится." А пока мое плечо крепкое, да и руки на месте. Не откажи.
В его тоне не было ни жалости, ни навязчивости. Агата молча кивнула, смахнув тыльной стороной ладони непрошеную слезу.
Следующие дни Михаил стал появляться каждый вечер, после своих работ. Не задерживался надолго, не лез с расспросами. Починил печь, перекрыл часть крыши, починил калитку. Работал молча, сосредоточенно, а Фрол крутился рядом, подавая инструменты, впитывая его спокойные, дельные указания. Михаил учил его не с яростью отчаяния, как Степан, а с терпеливой мудростью.
Однажды вечером, когда Фрол ушел к реке ,впервые с тех страшных пор, Агата, вынося Михаилу кружку кваса, задержалась на крыльце.
"Не знаю, как и благодарить, Михаил. Ты нам как родной в эти дни."
Он отпил глоток, поставил кружку на перила, глядя куда-то в сторону заката, где небо плавилось в золоте и багрянце.
"Не за что благодарить, Агата. Я бы... я всегда рад был помочь. Просто раньше... не мог.
Она поняла. Поняла все, что стояло за этими словами. Давно, еще до Степана, когда они были молоды, Михаил засматривался на нее. Но был тих, скромен, а Степан — ярок, настойчив, с ним жизнь казалась надежной крепостью. Михаил отошел в сторону, не споря, не навязываясь. Женился на другой, рано овдовел, детей не оставил. И все эти годы жил своей тихой жизнью по соседству.
"Знаю, прошептала она, глядя на свои натруженные руки. Я и тогда знала. Прости, что... не догадалась тогда, где настоящее крепкое плечо."
"Не кори себя, — он обернулся к ней, и в его глазах, этих спокойных, как лесное озеро, глазах, она увидела не упрек, а ту самую, не угасшую за годы тихую печаль и преданность. У каждого своя дорога. Свои ошибки. Моя, что смолчал тогда. Твоя... что терпела слишком долго. Но прошлое не воротишь. Важно теперь. Фролу мужская рука нужна. Не для того, чтоб заменить отца , его не заменить. А чтоб показать, как жить по-человечески. Без злобы. Если позволишь... я буду рядом. Как друг. Как сосед. Большего не прошу.
Агата посмотрела на него, и впервые за долгие годы в ее сердце, сжатом тисками горя и страха, что-то дрогнуло и потеплело. Это не была страсть молодости. Это было что-то более глубокое и прочное ,признание в самой надежной любви: в любви-верности, любви-поддержке.
"Оставайся ужинать, Михаил, сказала она просто. — Фрол щуку принес, сварила уху."
Он кивнул, и легкая, едва уловимая улыбка тронула уголки его губ.
" Останусь. Спасибо."
Когда Фрол вернулся с реки, очищенной и спокойной в лучах заката, он застал их за столом. Мать и Михаил говорили негромко о посевах, о том, как лучше поставить новый тын. И в этой простой, бытовой картине не было ничего от прежней напряженности и страха. Было покойно. Было... по-домашнему. Фрол сел за стол, и Михаил, не глядя, подвинул ему миску с густой, пахучей ухой.
"-На, ешь, рыбак. Заслужил."
И в эту минуту Фрол почувствовал, как та ледяная глыба вины и ужаса внутри него дала первую, маленькую трещину. Жизнь, жестокая и несправедливая, качнувшись в бездну, теперь медленно, настойчиво выравнивалась.
Лето, словно стараясь залечить деревню своим щедрым теплом, вступило в полную силу. Жизнь наладилась размеренным, трудовым ритмом. Но человеческие пересуды, как назойливые мошки в знойный вечер, вились в воздухе, не давая покоя.
На общем сенокосе, где аромат свежескошенной травы смешивался с запахом пота, острые языки уже вовсю работали. Бабы, перевязывая снопы, перешептывались, бросая краем глаза на Агату, которая работала чуть поодаль, рядом с Михаилом. Он подавал ей тяжелые охапки, она ловко увязывала — слаженно, почти красиво.
— И не стыдно ей, — шипела кумушка Марфа, мужик в сырой земле не остыл, а уж она под боком нового греет.
— А что ей делать-то, дура? — вступала в спор Аксинья, пожилая вдова, знавшая цену одинокой доле. — Ребенка поднимать, хозяйство тянуть. С тем-то покойным жизнь адская была, вся деревня знает. Михаил человек правильный, работящий.
Фрол, таскавший сено для стогов, слышал эти перешептывания обрывками. Слова впивались в него, как занозы. Стыд за мать смешивался с гневом на этих болтливых баб, и с тайной, щемящей надеждой, что уж Михаил-то точно никогда не поднимет руку. Но главное — острое, детское чувство предательства по отношению к отцу, пусть и плохому. Как будто, принимая помощь Михаила, они стирали саму память о Семёне.
Вечером, когда Михаил ушел к себе, а Агата садилась штопать Фролову рубаху, мальчик не выдержал. Он стоял посреди горницы, сжимая кулаки.
— Мам, на сенокосе... бабы болтают. Говорят, ты... что мы с Михаилом... неправильно. Что батя еще не упокоенный.
Агата не подняла глаз от работы. Игла мерно порхала в ее пальцах.
— А что говорят-то, сынок? — спросила она тихо.
— Что... что ты ему неверная. Что быстро забыла.
Игла замерла на мгновение. Потом Агата отложила работу, медленно подняла взгляд. В ее глазах не было ни злости, ни обиды, только глубокая усталость и та же железная решимость, что была в ней в ночь гибели отца.
— Людское слово, Фрол, оно как ветер. Подует с одной стороны, потом с другой. Сегодня осудят, завтра — пожалеют. А послезавтра забудут, новую сплетню найдут. — Она помолчала, глядя на колеблющееся пламя лучины. — А жить-то нам с тобой. Не им. Ты хочешь, чтобы я опять одна, как свечка, горела да плакала? Чтобы ты опять по ночам от криков чужих вздрагивал?
— Нет! — вырвалось у Фрола с такой силой, что он сам удивился.
— Вот и я не хочу. Михаил нам не чужой. Он... он давно в сторонке стоял, когда мы с отцом твоим муку принимали. Не радовался, нет. Ждал. Думал, может, одумается Степан. Не одумался. А теперь... теперь он пришел не веселье наше делить. Он пришел помочь. Плечо подставить. Это большая редкость, сынок. Большая честь.
— Но батя... — упрямо прошептал Фрол, хотя злость уже таяла, уступая место смятению.
— Батя твой, — голос Агаты стал тише и тверже, — лежит на погосте. И мы его помним. И грех его, и свою боль мы помним. Но и свою жизнь мы имеем право жить. Чисто. Спокойно. Не для того, чтобы забыть, а чтобы... чтобы раны заросли. Михаил этому не помеха. Он... как чистая повязка на рану.
В сенях послышался осторожный стук. На пороге стоял сам Михаил. Он слышал последние слова. Лицо его было серьезным.
— Можно войти? — спросил он просто.
Агата кивнула. Михаил переступил порог, но не садился. Остановился напротив Фрола, глядя на него прямо и открыто.
— Я слышал, про что речь. Не обессудь, что подслушал. — Он тяжело вздохнул. — Я, Фрол, не пришел занимать чужое место. Место отца в душе — оно никому не занять. Я это знаю. Я пришел... чтобы рядом быть. Чтоб дрова были нарублены, чтоб крыша не текла. Чтоб мать твоя улыбалась иногда, а не вздрагивала от каждого стука. А тебе... — он сделал шаг ближе, — если захочешь, я покажу, как топор отлить, как бревно в срубе выверить. Не как хозяин. Как товарищ. А там — видно будет. Людская молва... она скоро утихнет. Потому что увидят — живем мы честно, работаем, не прячемся. Им же стыдно станет.
Фрол смотрел в его спокойные, честные глаза и чувствовал, как последние шипы обиды и стыда ломаются внутри. Этот человек не оправдывался. Не просил. Он просто говорил правду. Тяжелую, простую, как булыжник.
— Я... я понимаю, — с трудом выдавил Фрол.
— И ладно, — коротко кивнул Михаил. — А теперь иди-ка спать. Завтра с восходом на покос. Тебе самый тяжелый стог вязать учиться..
И в этом простом, деловом указании не было и тени злобы или приказа. Была уверенность, что Фрол справится. Та самая уверенность, которой так не хватало ему раньше.
Когда Фрол ушел за перегородку, Михаил и Агата остались одни в свете лучины. Он подошел к столу, взял ее натруженную руку, просто подержал в своей, большой и шершавой.
— Тяжело ему. И тебе. Прости, если я причиняю боль своим присутствием.
— Не причиняешь, — ответила Агата, и голос ее дрогнул. — Ты... ты как свет в темной избе, Михаил. После долгой ночи.
Он ничего не сказал. Просто крепче сжал ее руку. За окном тихо шумели липы, и ветер доносил с реки запах воды и свободы. Их путь был труден, и людская молва еще долго будет шипеть у них за спиной. Но они стояли плечом к плечу — двое уставших, израненных людей и мальчик, учащийся заново доверять миру. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день.
Продолжение следует ....