Часть третья.
Осень, вышившая золотом и багрянцем окрестные леса, смиренно склонилась перед дыханием зимы. Последние листья кружились в холодном хороводе, и в степи запел свою бесконечную песню первый, колкий ветер. Именно в такие вечера, когда за стенами избы бродила предзимняя стужа, а внутри пахло горячей лепешкой и сушеными травами, Агата нашла в себе тихую смелость.
Они сидели у печи, светец отбрасывал пляшущие тени на бревенчатые стены. Фрол, засыпая, смотрел на языки пламени. Агата, отложив вязание, подняла глаза на Михаила. В его спокойном, сосредоточенном лице, освещенном огнем, она видела не просто друга, а тихую гавань после многолетнего шторма.
— Миша, — сказала она так тихо, что слово почти потонуло в треске поленьев. — Я тут подумала... Давай-ка ты поезжай к нам. Окончательно. Места всем хватит. И... Фролушка будет не против.
Михаил поднял на нее взгляд. И в его глазах, обычно таких сдержанных, вспыхнул целый мир чувств: обожание, благодарность, смирение и та самая любовь, которая ждала в тени долгие годы, не смея надеяться на взаимность. Он взял ее руку, натруженную и тонкую, и прижал к своей щеке.
— Агата, милая моя, — голос его сорвался, стал глухим от нахлынувших чувств. — Я так долго ждал этих слов. Не смел надеяться. Столько лет... мои мысли были только здесь, с тобой. Я стану для вас опорой, клянусь.
Переезд был делом одного дня. Нехитрый скарб Михаила — добротные инструменты, сундук с одеждой, ружье да несколько любимых книг — нашел свое место в их избе. И странно: дом не стал теснее. Он стал полнее, завершеннее, как пазл, в котором наконец встала на место последняя деталь. Фрол, наблюдая, как огромный, но невероятно бережный Михаил вносит свой скрипучей топчан, почувствовал не ревность, а облегчение. Теперь ночи будут тише.
А с приходом зимы, настоящей, вьюжной, пришло и новое счастье. Фрол стал замечать, как меняется мать. Ее смех, редкий и тихий прежде, теперь звучал все чаще — звонко и беззаботно, когда Михаил рассказывал за ужином смешную историю из села. Глаза ее, еще недавно потухшие и всевидящие, теперь светились изнутри тихим, теплым сиянием, как два озера, в которых отражается ясное небо. Такой счастливой он не видел ее никогда.
Работа спорилась в четыре руки. По утрам, когда небо только начинало сереть, Михаил и Фрол запрягали в сани гнедого мерина, Буяна. Лес встречал их хрустальной тишиной, нарушаемой только скрипом полозьев по насту да далеким карканьем ворон. Воздух был чист и звонок, пах смолой и морозом. Михаил учил Фрола не просто рубить, а видеть дерево: где слабое сучко, где прячется гниль, как положить ствол, чтобы не зажать пилу.
— Лес, он живой, — говорил Михаил, вытирая лоб. — С ним надо по-честному. Взял одно дерево — посадишь два. И тогда и тебе хватит, и внукам твоим.
И Фрол, слушая его неторопливую речь, вдруг понимал, что мужская сила — не в крике и кулаке, а в этой размеренности, в уважении к миру вокруг.
Ближе к весне случилось новое чудо. Их корова Звёздочка, ласковая и умная, отелилась двумя пестрыми телятами. Хлопот прибавилось, но это были хлопоты радостные, полные жизни. Агата, окрыленная счастьем, управлялась с хозяйством легко и ловко. Дом ее всегда сиял чистотой, а от печи веяло такими ароматами, что у проходящих мимо соседей слюнки текли. Теперь даже самые злые языки не могли сказать, что хозяйство в упадке. Оно цвело, как сад после долгой засухи.
Лето принесло общие покосы. Они выходили втроем на залитый солнцем луг. Михаил шел впереди, задавая ритм, Агата вязала снопы с изяществом, от которого нельзя было оторвать глаз, а Фрол таскал тяжелые охапки, гордый своей силой. Люди смотрели на эту слаженную, молчаливую семью, и сплетни, хоть и шипели, как змеи в траве, уже не имели прежней силы. Потому что против такой простой, трудовой красоты клевета была бессильна.
А потом случилось то, что нельзя было скрыть. К середине лета платья Агаты стали облегать ее по-новому, мягкие округлости сменились твердой, высокой полнотой. Живот стал заметен. Но это не мешало ей работать. Она выходила на поле вместе со всеми, и Михаил, тревожась, только чаще бросал на нее любящие, полные заботы взгляды.
И вот, в конце октября, когда за окном кружил первый мокрый снег, смешиваясь с золотом последних листьев, в избе раздался новый крик. Не крик боли, а торжествующий, жизнеутверждающий плач. Агата родила девочку.
Михаил, услышав этот звук, опустился на лавку в сенях, закрыв лицо огромными, дрожащими руками. Из-за занавески вышла повитуха и молча положила ему на руки тугой, теплый сверток.
— Гляди, отец. Дочь.
Он не смог ответить. Он смотрел на крошечное личико, на сморщенный кулачок, и слезы, горячие и очищающие, текли по его щекам, застревая в щетине. Это была его дочь. Плод его терпения, его тихой любви, их общего воскресения из пепла.
— Устинья, — прошептал он, прижимая дочь к сердцу. — Да, Устинья. Солнышко мое зимнее.
Фрол, стоя в дверях, смотрел на эту картину. Он видел, как мать, бледная и прекрасная, улыбается сквозь усталость. Видел, как этот сильный, молчаливый мужчина плачет от счастья, качая на руках крохотную жизнь. И в его собственном сердце, где еще жили шрамы прошлого, распускался нежный, хрупкий цветок — цветок надежды на то, что жизнь, настоящая, добрая и светлая, только начинается. Теперь у него была сестренка. И большая, крепкая семья. И тихий, прочный дом, где больше никогда не будет ветра злобы, а только тепло родного очага.
Конец.