Звонок прорезал утреннюю тишину в восемь тридцать — настойчивый, длинный, безжалостный. Марина открыла глаза и уставилась в потолок, собираясь с силами. Рядом Олег спал, натянув одеяло до подбородка, блаженно сопя в подушку. Ему было хорошо. Это же его мама.
Едва Марина отодвинула засов, как в прихожую ворвался запах — густой, тяжёлый, въедливый. Квашеная капуста, варёное сало, лавровый лист. За три года этот дух стал её личным кошмаром.
— Спите? — Валентина Петровна прошла в коридор, не разуваясь, гремя банками в сумке-тележке. — Солнце уже высоко, а вы всё дрыхнете. Привезла вам щей. Настоящих, суточных! А то опять доставку закажете, желудки себе портить.
Марина прикрыла глаза. Вчера они с Олегом устроили тихий ужин при свечах. Теперь атмосфера была убита наповал.
— Доброе утро, Валентина Петровна. Спасибо, но у нас и так всё есть.
Свекровь поджала губы и посмотрела на невестку с укоризной, словно на неразумное дитя.
— В холодильнике у тебя йогурты одни да сыр какой-то. Мужику горячее нужно, жидкое! Ты на Олега посмотри, скоро просвечивать начнёт.
На шум вышел заспанный муж. При росте под метр девяносто и плотном телосложении он никак не тянул на истощённого, но для матери оставался вечно голодным ребёнком.
— Мам, привет. Щи? Ну спасибо.
— Садись, сынок, пока тёпленькие.
Марина молча ушла в ванную. Ей хотелось плакать от бессилия. Это была не забота. Это была экспансия. Валентина Петровна приезжала без предупреждения, переставляла крупы в шкафах («у тебя всё не по-людски»), навязчиво пыталась накормить их своей едой. И Марина чувствовала себя чужой в собственной квартире.
Развязка наступила в субботу, на день рождения Олега.
Они накрыли стол, пришли друзья. Марина запекла мясо, сделала салаты, всё смеялись, говорили тосты. А потом раздался звонок — гостей больше не ждали.
Валентина Петровна вошла торжественно, как жрица на обряд, неся перед собой большую кастрюлю, обёрнутую полотенцем.
— Вот! — объявила она громко, ставя посудину в центр стола поверх нарезки. — Поешьте нормальной еды, гости дорогие! А то закуски одни — язву заработать недолго.
Она сняла крышку. Запах кислых щей мгновенно заполнил комнату, задушив ароматы духов и запечённого мяса.
— Мам, мы же просили… — начал Олег, но осёкся под материнским взглядом.
— Ешьте! Я с пяти утра варила, старалась! — голос Валентины Петровны дрогнул, но тут же окреп. Она схватила тарелку, плеснула туда варево и подвинула Марине. — А ты учись. Твои супы — вода водой. Прошлый раз собакам вынесла, так и те есть не стали.
Тишина повисла над столом, как топор. Марина смотрела на жирную каплю, упавшую на белую скатерть. Что-то внутри неё оборвалось — не истерично, не громко. Просто пришло холодное понимание: так больше нельзя.
Она медленно встала.
— Заберите это, пожалуйста.
— Что? — свекровь опешила.
— Заберите кастрюлю. Я не просила вас готовить. Мы накрыли стол сами. Вы ставите меня в неловкое положение перед гостями и унижаете в моём же доме. Я больше не хочу это терпеть.
Олег вскочил:
— Мариш, ну зачем ты так...
— Нет, Олег, это вы зачем так? — она посмотрела на мужа. — Тебе удобно молчать, а я устала быть плохой хозяйкой в глазах твоей мамы.
Валентина Петровна стояла, прижав руки к груди. На её лице не было привычной обиды. Там была растерянность — глубокая, почти детская.
— Я же… как лучше, — прошептала она, глядя сквозь Марину. — Бабушка говорила… сытый муж — крепкая семья… Надо кормить… А то уйдёт… Все уйдут...
Она покачнулась. Половник выпал из рук. Ноги подогнулись, и Олег едва успел подхватить мать, усаживая её на стул. Взгляд стал бессмысленным, отсутствующим.
— Где я? — спросила она тихо. — Где мама? Я домой хочу…
Скорая приехала быстро. Праздник закончился. В приёмном покое к Олегу и Марине вышел врач.
— Вы родственники? Сын? — уточнил доктор. — Пройдёмте.
Олег кивнул жене, чтобы шла с ним.
— У вашей мамы выраженные когнитивные нарушения, — сухо сказал врач, когда они отошли в сторону. — Деменция, смешанный тип. Прогрессирующая. Вы не замечали странностей? Потеря памяти, навязчивые идеи, фиксация на еде?
Марина замерла.
— Ты знал? — она посмотрела на мужа.
Олег опустил глаза.
— Полгода назад она начала забывать слова. Путать ключи. Я возил её на обследование, врач выписал терапию, сказал наблюдать. Думал, таблетки затормозят. Не хотел тебя грузить — у тебя работа, проекты… Думал, это просто старческое.
— «Просто старческое»? — Марина говорила шёпотом, но внутри всё кипело. — Ты позволил мне воевать с больной женщиной? Я думала, она меня со свету сживает, а она… она просто теряла себя!
— Фиксация на кулинарии типична, — пояснил врач. — Глубинная память уходит последней. Рецепты, бытовые привычки из молодости — это их «якоря». Она пыталась быть нужной, функционировать как мать. Это не со зла. Защитная реакция психики.
Жизнь изменилась кардинально.
Оформлять Валентину Петровну в стационар не стали — домашняя обстановка была важнее. Марина перешла на удалёнку, чтобы присматривать за свекровью.
Первое время было тяжело. Та часто не узнавала их, просилась «домой к маме». Но Марина нашла подход.
— Валентина Петровна, вы обещали показать, как щи варить, — говорила она ласково, когда свекровь начинала тревожиться. — Без вас не справлюсь.
Старушка успокаивалась. В глазах появлялся осмысленный блеск.
— Не справишься… Ну конечно. Пиши, горе луковое. Капусту надо мять с солью…
Марина завела большую тетрадь. Вечерами они сидели на кухне, и Валентина Петровна диктовала — сбиваясь, перескакивая на истории из юности, вспоминая дефицит, молодость, покойного мужа.
— Мясо надо выбирать тщательно, — говорила она. — Чтобы семья довольна была. Тогда не будет одиноко.
Марина записывала всё дословно. Теперь она понимала: навязчивая готовка была не способом унизить, а способом борьбы со страхом. Страхом исчезнуть, стать бесполезной и забытой.
Олег взял на себя быт и походы в аптеку. Вина перед женой и матерью за своё молчание заставила его повзрослеть.
Прошёл год.
Болезнь постепенно забирала Валентину Петровну. Она всё реже говорила, всё больше смотрела в окно. Но семейный архив рецептов был собран.
Марина, посоветовавшись с Олегом, решила издать эти записи. Не ради прибыли — чтобы сохранить память. Книга «Рецепты, которые нас примирили» вышла небольшим тиражом. Сборник простых блюд, перемешанный с житейскими историями.
Когда принесли авторские экземпляры, Валентина Петровна лежала в постели. Марина села рядом.
— Смотрите, мам. Ваша книга. Олег помог с фотографиями.
Свекровь провела сухой ладонью по обложке. Улыбнулась слабо, словно вспоминая что-то далёкое.
— Щи… — прошептала она едва слышно. — Олежа поел?
— Поел, мам. Вкусные. Самые лучшие.
Валентины Петровны не стало через несколько недель.
На поминках Марина поставила на стол ту самую эмалированную кастрюлю. В ней были кислые щи, сваренные строго по рецепту — густые, наваристые.
Олег ел молча, не скрывая слёз.
А Марина смотрела на него и думала о том, как часто люди принимают чужую боль за злобу. И что иногда тарелка «неправильного» супа — это единственное доступное человеку признание в любви, которое нужно просто суметь принять.