— Докажешь, что не жадина — пропишешь мою сестру. Не захочешь — найду себе жену попроще, — эти слова, сказанные в мой день рождения, до сих пор звенели в ушах, как осколки разбитого стекла. Он ушёл тогда, хлопнув дверью. А я осталась. Сначала плакала, потом злилась, потом просто жила, по инерции. Два года прошло.
Двадцать четвёртое декабря, вечер. Снег за окном валил густой, тяжёлой ватой, прилипал к стёклам, заклеивал город, как конверт. В квартире было тихо и пусто. Я заварила чай, села на кухне. Мобильник лежал молча. Подруги разъехались по семьям, готовились к празднику, которого я с некоторых пор не замечала. Ни ёлки, ни гирлянд — только телевизор в соседней комнате бубнил что-то про авиакатастрофы и подорожание гречки.
В дверь позвонили. Неожиданно, резко. В десять вечера. Я вздрогнула, разглядывая в глазок замызганную поверхность. Потом увидела лицо. Ивана. Моего бывшего. В лицо вглядывалась долго — незнакомое, обветренное, с крупными порами и синевой под глазами. В руках у него был один потрёпанный рюкзак.
Открыла. Не сразу, а после паузы, которая сама по себе была ответом. Он стоял на площадке, снег таял каплями на его дешёвой куртке.
— Кать, — хрипло сказал он, не «Катя», а «Кать», как будто мы только вчера разговаривали.
— Иван, — отозвалась я, не отходя от двери.
— Пусти переночевать. Совсем некуда, — он попытался улыбнуться, получился оскал. — Отец умер.
Я молчала. Он ждал. За его спиной в пролёте лестницы гулял сквозняк, пахло сыростью и старым деревом.
— Мать там одна, с Алиной, — продолжал он, видя, что я не двигаюсь. — Всё рухнуло. Понимаешь? Совсем.
Я отступила, пропуская его в прихожую. Он вошёл, тяжело дыша, как будто поднялся пешком. Пахнул морозом, дешёвым табаком и чем-то чужим, незнакомым. Бросил рюкзак на табурет.
— Ботинки сниму, — пробормотал он, наклоняясь.
— Не надо, — сказала я. — Войди так.
Он посмотрел на меня удивлённо, но переступил порог кухни, оставив на полу грязные, мокрые следы. Сел за стол, на своё прежнее место, обхватил голову руками. Я осталась стоять, прислонившись к косяку.
— Рассказывай. С начала. И без слёз, — сказала я. — Слёзы у меня кончились.
Он рассказал. Медленно, путаясь. Свёкор, Михаил Петрович, умер от разрыва сердца прямо в огороде, когда сгрёб снег. Завещание нашлось у нотариуса — старый дом в пригородном посёлке целиком отходил Алине, его сестре. Ивану — развалюха-«девятка» и пятьдесят тысяч рублей. Мать, Нина Александровна, имела право жить, но собственницей не была.
— А неделю назад Алина привела какого-то товарища. Мужика лет под пятьдесят, с золотой цепью. Он теперь там хозяин, — Иван говорил, не поднимая глаз, водил пальцем по столу, будто чертил план. — Мать на кухне выселили, её комната теперь его кабинет. Мне сказали: «Месяц у тебя, браток, чтобы съехать. Нам ремонт делать». Я с работы меня уволили в ноябре, сократили. Денег нет. Квартиру снимать не на что. У матери пенсия семь тысяч. Вот.
Он замолчал. Снег за окном продолжал падать. Тишина в квартире стала густой, как кисель.
— И ты пришёл ко мне, — констатировала я. — Не к друзьям, не к коллегам. Ко мне. Потому что знаешь, у меня есть пустая комната и старые глупые чувства. Так?
— Потому что больше идти некуда, Кать, — он поднял на меня глаза, и в них была такая бездонная усталость, что даже моя злость на мгновение дрогнула. — Я не прошу ничего. Только перекантоваться. Пока работу найду. На диване посплю. Всё уберу, готовить буду. Не буду мешать.
— На месяц, — сказала я чётко, отчеканивая каждое слово. — Ровно на тридцать дней. На диване в гостиной. Завтра составлю правила. Нарушишь один пункт — на улицу. И о прописке, Иван, даже не думай. Даже во сне не бормочи.
Он кивнул, быстро, как школьник.
— Спасибо. Я… я всё понимаю.
— Сомневаюсь, — отрезала я. — Но это уже не важно. Полотенца в шкафу в ванной. Завтра в семь подъём.
Я ушла в спальню, закрыла дверь. Не на ключ, просто закрыла. Прислонилась лбом к холодной деревянной панели. Сердце стучало где-то в горле, громко, неровно. Что я наделала? Впустила его. Человека, который когда-то поставил меня перед выбором: или его вечно пьяная, скандальная сестра прописывается в нашей с ним квартире, или он уходит. Он ушёл. А теперь вернулся. На униженных, ползающих.
Из кухни доносился шум воды — он мыл посуду, мою вечернюю чашку. Звук был таким домашним, таким привычным, что по спине пробежала дрожь. Не от нежности. От страха. Я боялась этой привычности. Боялась, что старые раны, которые только затянулись тонкой плёнкой, снова разверзнутся.
Утром он уже хлопотал на кухне. Гречневая каша стояла на плите, чайник кипел. На мне была старый халат, на нём — те же помятые штаны и майка. Мы избегали смотреть друг на друга.
— Правила, — сказала я, садясь за стол. — Первое: ты не хозяин, ты постоялец. Второе: без спроса ничего не трогать. Третье: ванная свободна с семи до восьми утра, это моё время. Четвёртое: каждый вечер отчёт — куда ходил, что искал. Пятое: если появится женщина — всё, конец. Я не буду разбираться, кто она. Всё.
— Ясно, — пробормотал он, разливая чай по кружкам. — Спасибо за завтрак.
— Это не для тебя. Это для меня, чтобы не пахло горелым, когда я работать буду, — я взяла свою кружку. — У меня проект горит. Так что не шуми.
Работала я из дома, дизайнером. Сидела за компьютером, уставившись в экран, а сама слушала звуки в квартире. Он тихо перемещался из гостиной на кухню, разговаривал по телефону — видимо, с потенциальными работодателями. Голос у него был сдавленный, заискивающий. Мне было противно это слышать. И… странное дело… стыдно. Как будто я подсматривала в замочную скважину.
Так прошло три дня. Он соблюдал тишину, мыл полы, ходил в магазин за хлебом на мои деньги. По вечерам мы ужинали молча. Он отчитывался: «Был на двух собеседованиях. В одном месте сказали — стар. В другом — дорог». Я кивала. После ужина он исчезал в гостиной, я сидела в кабинете. Квартира была полна молчанием.
На четвёртый день вечером раздался звонок. Не в дверь, а в домофон. Иван, как обычно, бросился открывать. Я вышла из кабинета.
— Кого там?
— Мама, — испуганно сказал он, глядя в глазок. — Это мама.
Он открыл. В подъезде стояла Нина Александровна. В одном плаще, с маленькой сумкой в руках, без шапки. Волосы покрыты инеем. Она смотрела на меня пустыми глазами.
— Катя… Выгонили. Меня выгнали.
— Кто? — спросила я, хотя всё уже было ясно.
— Алина. С ним, со своим. Сказали, что я им жить мешаю. Что я всё время ною. Вещи мои… часть на улицу выбросили, часть в сарай. Мне некуда идти.
Иван ахнул, потянул мать в прихожую. Та вся дрожала мелкой дрожью, губы посинели.
— Мама, успокойся. Всё, сейчас всё будет.
— А что будет? — спросила я, не двигаясь с места. — Иван, у нас договорённость. На одного постояльца. Не на двоих.
Он обернулся ко мне. В его глазах впервые за эти дни вспыхнул не страх, а злость.
— Катя, это моя мать! Ей семьдесят лет! Куда ей идти? Замерзнет!
— А я чем могу помочь? — спросила я, и голос мой прозвучал холодно и ровно. — У меня двухкомнатная квартира, не дворец. Вы думали об этом, когда приходили? Что я должна принять и вас, и твою маму? Это что, семейный лагерь?
Нина Александровна заплакала. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по морщинистым щекам.
— Я уйду. Я просто… я не знала, куда…
— Никуда ты не уйдёшь, — буркнул Иван. — Катя, давай как-нибудь. Она на моё место, я на пол. Пожалуйста.
Я смотрела на эту пару. На старую женщину, которая когда-то, на моей свадьбе, сказала мне: «Ты ему не пара, городская выскочка». На мужчину, который променял нашу жизнь на амбиции своей сестры. И чувствовала, как во рту появляется горький, металлический привкус.
— На три дня, — сказала я. — Завтра с утра ищете оба варианты. Хоть комната в общежитии, хоть угол. У меня не приют.
Иван кивнул. Нина Александровна прошептала: «Спасибо, родная». Это «родная» обожгло, как ложь.
Я достала из кладовки старую раскладушку, постельное бельё. Они возились в гостиной, шептались. Потом стихли. Я сидела в кабинете, курила у открытой форточки. Морозный воздух обжигал лёгкие. В голове стучало: «Дура. Полная дура. Зачем тебе это? Зачем?»
Ответа не было. Только снег за окном, тихий и бесконечный, заметал все следы.
Утром за завтраком сидели втроём. Напряжённая тишина. Нина Александровна ела овсянку, которую сварил Иван, крохотными глотками.
— Ну что, — начала я. — Какие планы?
Иван откашлялся.
— Я сегодня в агентство по трудоустройству. Мама… мама могла бы присматривать за детьми или…
— Кому я нужна? — перебила его мать. — Я плохо хожу, у меня давление. Кто мне ребёнка доверит?
Она была права. Она была не нянька, а сама нуждалась в помощи.
— Тогда, может, в соцзащиту? — неуверенно сказал Иван. — Есть же какие-то временные приюты…
— Чтобы меня в психушку определили? — голос Нины Александровны взвизгнул. — Нет уж! Я в своём доме умру! В своём!
Она начала плакать снова, уже громко, навзрыд. Иван беспомощно смотрел то на неё, то на меня. Я отодвинула тарелку.
— Прекратите этот базар. Сегодня вы оба идёте и ищете что угодно. Комнату в деревне, место сиделки — не важно. Вечером я хочу услышать конкретные варианты. Иначе — извините.
Я ушла в кабинет, захлопнула дверь. Но работать не могла. Слушала, как они собираются, как возятся в прихожей, как тихо спорят. Потом хлопнула входная дверь. Тишина. Сладкая, желанная тишина. Я вздохнула с облегчением и тут же почувствовала стыд. Какая же я стерва. Но стерва выживающая. Им нужен был кров, а мне — покой. Наши интересы не совпадали.
Они вернулись к вечеру усталые, замёрзшие. По лицам было видно — ничего не нашли. Иван молча начал готовить ужин — картошку с тушёнкой. Нина Александровна села у телевизора, уставилась в экран. Я вышла на кухню.
— Ну?
— Варианты есть, — сказал Иван, не оборачиваясь. — Но не с завтрашнего дня. Нужно время. Неделя.
— У вас нет недели. У вас есть завтрашний день.
— Катя, ты же видишь! — он резко повернулся, в руке у него был нож для чистки картошки. — Мать с ногами протянет на улице! Ты что, совсем без сердца?
— Сердце у меня болит с того дня, когда ты ушёл, — холодно ответила я. — И оно не для вас. Для себя жалко. Так что не пытайся давить на жалость. Не выйдет.
Он швырнул нож в раковину. Звякнуло.
— Хорошо. Хорошо! Завтра мы уйдём. Куда-нибудь. Спасибо за гостеприимство.
Он вышел из кухни. Я осталась одна. Картошка на плите начала пригорать, запахло горелым. Я выключила плиту. Руки дрожали. Я ненавидела его за эту слабость, за эту беспомощность. И ненавидела себя за то, что не могу выгнать их прямо сейчас, в эту декабрьскую ночь.
На следующий день они не ушли. С утра пошли «на разведку», как они это называли. Я осталась одна. И в этой долгожданной тишине почувствовала не облегчение, а тревогу. Как будто что-то должно было случиться. Так и вышло.
За час до их возвращения зазвонил мой мобильник. Незнакомый номер.
— Алло?
— Катя, здравствуй. Это Алина. Иванова сестра. Помнишь меня?
Голос был сладким, сипловатым от сигарет. Я помнила её прекрасно. Худая, с вечно наглыми глазами, она тогда, пять лет назад, приходила к нам, садилась на диван, говорила: «Иван, купи мне шубу. Твоя жена в шубах ходит, а я что, не человек?»
— Откуда номер? — спросила я.
— У мамы в записной книжке нашла, ещё старой. Слушай, Кать, я знаю, что они у тебя торчат. Брат и мамаша.
— И что?
— Хочу предложить тебе сделку. Выгодную. Ты их выгоняешь. На улицу. Чтобы им некуда было податься. А я тебе плачу. Хорошо плачу.
Я замолчала. В ушах зашумело.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Они мне жить мешают. Я свой дом хочу. С мужчиной. А они — как язвы. Мать ноет, брат работу ищет, которую не найдёт. Я готова дать тебе миллион. Наличными. Чтобы ты их к себе не пускала. Чтобы они приползли ко мне на коленях. А уж я с ними разберусь.
— Как разберёшься?
— Мать в пансионат определяю государственный. Брата… он сам как-нибудь. Главное — чтоб не путались под ногами. Ну что, берёшь миллион? Это же не деньги, а находка для тебя. Избавление.
Я смотрела в окно. Снег перестал. Небо было свинцовым, низким.
— А если я откажусь?
— Откажешься — сделаю тебе такую жизнь, что сама побежишь их выгонять. Я теперь не та девочка, которую ты могла не пустить на порог. У меня возможности есть. Подумай. Два дня даю.
Она положила трубку. Я сидела, сжав телефон в руке, пока суставы не побелели. Миллион. Не два, как в той истории, а один. Но суть та же. Продать их. Продать этих двух несчастных, надоедливых, чужих мне людей. И получить за это деньги. И покой. Вечный покой.
Дверь открылась. Они вернулись. Поражённые, подавленные. Вариантов, как я и думала, не было.
— Ну? — спросила я, выходя в коридор.
— Ничего, — глухо сказал Иван. — Везде очереди, везде нужны связи… Мы завтра попробуем…
— Не надо, — перебила я. — Завтра не нужно никуда ходить.
Они оба посмотрели на меня с надеждой. Глупой, детской надеждой.
— У меня для вас новость. Только что звонила Алина.
Иван нахмурился. Мать вздрогнула.
— Она предложила мне миллион рублей. За то, чтобы я вас выгнала. Чтобы вам некуда было деться, и вы вернулись к ней.
В гостиной воцарилась такая тишина, что слышно было, как тикают старые часы в моей спальне.
— И… что ты ей сказала? — спросил Иван еле слышно.
— Я сказала, что подумаю, — ответила я честно. — У меня есть два дня.
Нина Александровна ахнула и закрыла лицо руками. Иван продолжал смотреть на меня. В его глазах не было ни злости, ни укора. Было понимание. Страшное, полное понимание.
— Она заплатит, — прошептал он. — У неё теперь деньги есть. Она дом продаст, раздерет его на коттеджи… Она заплатит.
— Знаю, — сказала я.
— И ты… ты возьмёшь?
Я не ответила. Повернулась и пошла в кабинет. Мне нужно было подумать. Один миллион. Или… или что? Что могло быть дороже миллиона в этой ситуации? Их благодарность? Сомнительно. Их любовь? Её не было. Моё спокойствие? Но купленное такой ценой, будет ли оно спокойствием?
Я просидела в кабинете до темноты. Не включала свет. Смотрела, как за окном зажигаются жёлтые квадраты окон в домах напротив. В каждой квартире — своя жизнь, свои драмы, свои миллионы. А у меня на диване в гостиной сидели два человека, от которых зависело, возьму ли я деньги или нет. Вернее, не от них. От меня.
За дверью послышались шорохи, приглушённый разговор. Потом тихий стук.
— Войдите.
Вошел Иван. Он стоял на пороге, не решаясь шагнуть дальше.
— Кать. Я поговорил с матерью. Мы… мы уходим. Завтра утром. Ты не принимай её предложение.
— Почему? — спросила я. — Вам же некуда.
— Придумаем. Пойдём на вокзал, в комнату матери и ребёнка… Неважно. Я не хочу, чтобы ты из-за нас… чтобы ты брала эти деньги. Это неправильно.
— А что правильно? — спросила я, и в голосе прозвучала усталость, которую я уже не могла скрыть. — Правильно было, когда ты уходил от меня? Или когда твоя сестра выгнала вашу мать? Где вообще это «правильно», Иван? Покажи мне, я туда съезжу, посмотрю.
Он молчал, опустив голову.
— Я не прошу тебя жалеть нас. Мы получили по заслугам. Мать — за то, что Алину любила больше, баловала. Я — за то, что всегда её покрывал, считал, что семья — это святое. А оказалось, семья — это те, кто выгоден. — Он сделал шаг вперёд. — Но ты… ты не должна опускаться до её уровня. Ты не такая.
— Откуда ты знаешь, какая я? — я рассмеялась коротко, сухо. — Ты меня не знаешь. Два года прошло. Я могла стать кем угодно. Могла стать такой же, как Алина. Только умнее.
— Не стала, — твёрдо сказал он. — Потому что пустила нас. И сейчас, даже услышав про миллион, не выгнала сразу. Значит, не стала.
Я смотрела на него. На этого сломленного, простуженного мужчину в поношенном свитере. И вдруг поняла, что не хочу его видеть таким. Не хочу этой победы, этого унижения. Это было похоже на пинание лежачего. А я не Алина.
— Ладно, — сказала я. — Хватит. Садись.
Он сел на краешек стула.
— Миллион я не возьму. Не потому что вы такие хорошие. А потому что не хочу быть должной Алине хоть копейку. И не хочу, чтобы у неё было над нами преимущество. Она думает, что всех купит. А мы не продаёмся. Понятно?
Он кивнул, глаза его блеснули.
— Но и жить здесь вечно вы не можете. Это факт. Нужно решение. Не на день, не на неделю. Надолго.
— Какое? — спросил он безнадёжно.
Дверь приоткрылась. В проёме стояла Нина Александровна. Она была бледная, но собранная. Вошла, держа в руках потрёпанную пластиковую папку.
— Решение есть, — сказала она тихо, но чётко. — Я всё слышала. Иван, Катя. Садитесь. Будем говорить, как взрослые.
Мы посмотрели на неё с удивлением. Она расправила плечи, и в ней вдруг появилась тень той властной женщины, которую я помнила по началу семейной жизни.
— Михаил, перед самой смертью, отдал мне кое-что. Сказал: «Припрячь. На чёрный день. Для Ивана». Я думала, он бредил. А теперь понимаю — предвидел.
Она открыла папку, достала несколько листов, испещрённых печатями. Это было завещание. Но не то, которое огласили после смерти. Более раннее. Датированное годом назад. В нём дом делился поровну между Иваном и Алиной. А Нине Александровне принадлежала половина земли под ним и гарантия пожизненного проживания.
— Видишь? — она ткнула пальцем в строчку. — Он знал, что Алина ненадёжная. И перестраховался. Это завещание у нотариуса есть, дубликат. Оно законно. Просто его никто не предъявлял. Я боялась. Думала, семью расколю. А семья… — её голос дрогнул, — …она уже расколота. Так что теперь я предъявлю.
Иван взял листы, стал читать, шевеля губами. Лицо его медленно менялось.
— Мама… почему ты молчала? Почему сразу не сказала?
— Потому что надеялась, что Алина одумается. Что она моя дочь. Но она не дочь. Она зверь. И я с ней больше не знакома.
Она повернулась ко мне.
— Катя. Я не могу отдать тебе миллион. У меня его нет. Но я могу отдать тебе то, что будет моим. По этому завещанию, я собственник половины земли. Когда мы выиграем суд и дом будет продан, или мы выделим доли… я свою долю от денег — тебе. Всю. В знак благодарности. И в знак извинения. За сына. И за себя. За то, что не приняла тебя когда-то.
Я остолбенела. Сидела, не находя слов.
— Мне ваши деньги не нужны, — наконец выдохнула я.
— Это не деньги, — строго сказала Нина Александровна. — Это справедливость. Ты помогла, когда могла и не помогать. Теперь наша очередь. Мы боремся за дом. И ты будешь иметь с этого долю. Иначе я не могу. Не по-человечески.
Иван смотрел то на мать, то на меня. В его глазах появилась искра, которую я не видела давно. Не надежда даже, а азарт.
— Она права, Кать. Это наш шанс. Мы идём в суд. Оспариваем то завещание. У нас есть документ, есть свидетель — мать. Мы можем выиграть. И тогда у меня будет половина дома. Я её продам, куплю здесь, в городе, хоть комнату. Мать… мать останется со мной, если захочет. А ты… ты получишь то, что тебе причитается.
— Мне ничего не причитается! — вспылила я. — Я не родственник! Я вообще посторонний человек в этой истории!
— Ты не посторонний, — тихо сказал Иван. — Ты — единственный человек, который поступил по-человечески. В этой всей каше. И за это нужно платить. Не миллионом от сестры. А своей, честной долей.
Я откинулась на спинку кресла. Голова шла кругом. Это было неожиданно. Это меняло всё. Это была не сделка, а… союз. Странный, нелепый союз бывшей жены, бывшего мужа и его матери против общей беды — алчной, беспринципной сестры.
— Вы понимаете, на что подписываетесь? — спросила я. — Суды, нервотрёпка, адвокаты… Алина не отступит просто так.
— Мы готовы, — сказала Нина Александровна. Её голос звучал, как сталь. — Я готова. Я уже всё потеряла. Мне терять нечего. А ей — есть.
Я смотрела на них. На этих двух разных людей, которых судьба снова столкнула на моей территории. И поняла, что у меня тоже нет выбора. Отказаться сейчас — значит стать такой же, как Алина. Думающей только о выгоде. А я не хотела ею быть. Ни за какой миллион.
— Хорошо, — сказала я. — Действуем. Завтра ищем адвоката. Я знаю одного, он хороший, но дорогой. Первый взнос — я. Потом, если выиграете, — вернёте.
Иван хотел что-то сказать, запротестовать, но я подняла руку.
— Без разговоров. Я вложусь в это дело, как в бизнес-проект. Считайте, что я ваш инвестор. И я хочу отчётность и результат. Всё.
Они переглянулись. Нина Александровна кивнула.
— По рукам, — сказала она просто.
Началась тягомотина, которая длилась несколько месяцев. Январь, февраль, март. Адвокат, молодой и дерзкий, взялся за дело с азартом. Нашли того самого нотариуса, который подтвердил подлинность раннего завещания. Подняли историю болезни Михаила Петровича — оказалось, на момент составления второго завещания (того, что в пользу одной Алины) у него была диагностирована начальная стадия деменции. Это было наше козырь.
Алина сопротивлялась яростно. Она звонила мне, угрожала, говорила, что я вступила в сговор с мошенниками. Звонила Ивану, кричала, что он предатель. Присылала матери длинные, витиеватые смс с упрёками. Та не отвечала. Нина Александровна за эти месяцы словно окаменела. Она редко улыбалась, много молчала, но в её молчании была сила. Сила человека, который дошёл до дна и оттолкнулся от него.
Иван устроился на работу. Не в IT, а простым кладовщиком на склад. Деньги были маленькие, но он аккуратно отдавал мне половину на коммуналку и еду. Он сильно изменился. Похудел, стал молчаливее, но в нём появилась какая-то основательность. Он не обещал больше того, что мог сделать. И делал то, что обещал.
Мы жили втроём в этой квартире, как странная коммуна. У каждого свои обязанности. Нина Александровна вела хозяйство, готовила. Иван работал и помогал с бумагами по суду. Я — финансировала и координировала с адвокатом. Мы почти не разговаривали о личном. Только о деле. О «нашем проекте».
Как-то раз в начале апреля, когда уже капало с крыш и пахло талым снегом, мы сидели за ужином. Дело наше сдвинулось с мёртвой точки, первое заседание было назначено через неделю.
— Кать, — сказал Иван, отодвигая тарелку. — Я хочу сказать. Если мы выиграем… я не останусь здесь. Я найду себе жильё. Мама… мама, если захочет, останется со мной. Ты будешь свободна.
Я смотрела на него, жуя котлету.
— Это я уже поняла. Не переживай.
— Я не за себя. Я… я не хочу, чтобы ты думала, что я опять хочу влезть в твою жизнь. На шею сесть. Я благодарен. И точка.
— Точка, — согласилась я.
Нина Александровна вздохнула.
— Жалко будет расставаться, Катенька. Привыкла я к тебе. Как к дочери.
Это «как к дочери» уже не резануло. Просто было констатацией факта. Мы привыкли друг к другу. Как привыкают к соседям по больничной палате. Общая беда сблизила нас странной, неловкой близостью.
Первое заседание прошло бурно. Алина явилась с дорогим адвокатом, сыпала терминами, обвиняла нас всех в сговоре. Наш юрист парировал coolly, предоставлял экспертизы, показания врача. Судья, уставшая женщина лет пятидесяти, слушала внимательно. Дело было перенесено. Нужна была ещё одна почерковедческая экспертиза.
Выходя из здания суда, мы столкнулись с Алиной в коридоре. Она изменилась — дорогая шуба, сапоги, маникюр. Но глаза были те же — злые, пустые.
— Ну что, братец, нашёл себе новую кормушку? — бросила она Ивану. — И мамаша с ним заодно. Предали меня. За квартиру городскую.
— Ты сама всех предала, — тихо, но чётко сказала Нина Александровна. — Отца, когда завещание подделала. Меня, когда выгнала. Брата. У тебя ничего святого не осталось.
— Святое — это деньги, мамочка, — усмехнулась Алина. — Ты этого никогда не понимала.
Она посмотрела на меня.
— А ты, Катюша, зря отказалась от миллиона. Теперь не получишь ничего. Я этого дела не отдам. У меня связи.
— Попробуй, — сказала я. Впервые обращаясь к ней прямо. — Попробуй отобрать. Посмотрим, чьи связи круче.
Мы разошлись. На улице было сыро и промозгло. Но на душе у меня было странно легко. Я вступила в бой. Не за деньги. За правду? Нет, не такая я идеалистка. Скорее, за самоуважение. Чтобы потом смотреть себе в глаза.
Следующие месяцы пролетели в тягостном ожидании. Экспертиза подтвердила, что подпись на втором завещании могла быть поставлена в состоянии, не исключающем влияния болезни. Это было серьёзное заявление. Дело начало клониться в нашу пользу.
Алина пошла в контратаку. Она подала встречный иск, обвинив Ивана и мать в том, что они оказывали на отца давление, чтобы получить первое завещание. Началась вторая волна разбирательств. Но сила была уже на нашей стороне. У нас были документы, свидетели (соседи подтвердили, что Михаил Петрович в последний год часто жаловался на Алину, говорил, что она только деньги ждёт). А у Алины были только деньги и наглость.
В июне, в душный, жаркий день, судья огласила решение. Первое завещание признавалось действительным. Второе — ничтожным. Дом признавался совместной собственностью Алины и Ивана в равных долях. Права Нины Александровны на проживание подтверждались.
Мы вышли из зала суда оглушённые. Даже не радостные, а опустошённые. Битва вымотала всех. Алина, бледная как смерть, прошла мимо, не глядя. Её адвокат что-то бубнил ей вслед, но она отмахнулась.
На улице Иван остановился, посмотрел на меня.
— Всё. Выиграли.
— Пока да, — сказала я. — Она же будет апеллировать.
— Будет, но шансов мало, — вступил наш адвокат. — Решение обоснованное. Поздравляю.
Вечером мы сидели дома. Купили шампанского, самого дешёвого. Выпили по бокалу. Молча.
— Ну что, — сказала наконец Нина Александровна. — Теперь продавать. Или выделять долю. Я свою часть денег, как и обещала, Кате.
— Мама, не надо, — запротестовал я. — Я продам свою долю, хватит на комнату. А тебе нужны деньги на жизнь.
— Мне хватит пенсии. А Кате — надо. Она вложилась. И морально, и финансово. Без неё мы бы не справились.
Я смотрела на свой бокал, на пузырьки, которые лопались на поверхности.
— Берите эти деньги, вдвоём. Купите однокомнатную. Хоть какую-то. Чтобы вам было где жить.
— А ты? — спросил Иван.
— Я… я останусь здесь. Одна. Как и было.
Они переглянулись. Потом Нина Александровна встала, подошла ко мне, положила свою сухую, прохладную руку на мою.
— Глупая. Ты что, думаешь, мы тебя сейчас бросим? После всего? Нет, родная. Мы теперь связаны. Как ни крути. Ты нам не чужая. Мы… мы почти семья. Давай так и будем считать. Неловко, непривычно, но — семья. Я — свекровь. Он — бывший муж. Ты — бывшая жена. А вместе мы — команда, которая одну пакость победила. Так что давай без высоких слов. Ты помогала нам. Теперь мы поможем тебе. Часть денег от продажи пойдёт тебе. Не отказывайся. Иначе обидишь старуху.
Она говорила так просто, так буднично, что возражать было невозможно. Я кивнула. Слёзы подступили к глазам, но я их сдержала. Не время было для слёз.
Иван продал свою долю дома Алине. Та, скрипя сердце, выкупила её. Деньги получились не ахти какие — рынок недвижимости был в упадке. Но хватило на скромную однокомнатную квартиру на окраине, в хрущёвке. И на ту сумму, которую Нина Александровна настоятельно перевела на мой счёт. «На чёрный день», сказала она.
Переезжали они в августе. Я помогала вещи собирать. Их было немного — пара чемоданов одежды, несколько коробок с посудой и книгами. Нина Александровна забрала с собой старую швейную машинку «Зингер» и фотоальбом.
— Буду к тебе в гости приходить, — сказала она на прощание, обнимая меня. — Буду пироги печь. Научу.
— Научите, — согласилась я.
Иван стоял с коробкой в руках, смотрел под ноги.
— Ну, всё. Спасибо, Кать. За всё.
— Не за что.
— Я… я буду иногда звонить. Если что.
— Звони.
Они ушли. Дверь закрылась. Я осталась одна в suddenly ставшей огромной квартире. Тишина обрушилась на меня, как тяжёлая волна. Но это была уже не та, давящая тишина одиночества. Это была тишина после битвы. Усталая, но чистая.
Я подошла к окну. Видела, как внизу они грузят вещи в старенькое такси. Как Иван помогает матери сесть. Как машина отъезжает и исчезает за углом.
Потом пошла на кухню, включила чайник. На столе лежала записка от Нины Александровны: «Катя, в холодильнике суп на два дня. Разогрей. Береги себя. Твоя свекровь Н.А.»
Я улыбнулась. Свекровь. Бывшая свекровь. Почти мать. Какой-то новый, странный статус.
Чайник закипел. Я заварила чай, села за стол. Смотрела на свой отражение в тёмном окне. Я не стала богаче. Не стала счастливее в обычном понимании. Но я стала сильнее. И что важнее — я не стала Алиной. Не предала. Не продалась. Выстояла. И помогла выстоять другим.
А это, как оказалось, и есть та самая, единственная валюта, которая имеет ценность в нашей кривой, несовершенной, но всё-таки человеческой жизни. Способность не сломаться. И не дать сломаться тому, кто рядом. Даже если этот «рядом» когда-то был самым далёким на свете человеком.
Я допила чай. Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. И я буду жить. Уже не одна. Потому что где-то там, на окраине города, в маленькой хрущёвке, живут теперь двое людей, которые мне не чужие. И это, в общем-то, немало. Это даже много.
Конец.