Присутствие Маши в барском доме после смерти старой барыни было не нужно и её отправили домой.
Осень выдалась ранней и ненастной. Снег, выпавший за ночь, таял под утро, превращая дороги в непролазную грязь. Именно в эту грязную и слякотную пору Маша вернулась из барского дома.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aW0VPVF6jTR6cquj
Управляющий, человек практичный и бесцеремонный, выдал Маше скромный расчёт, да узел с её немудрёным имуществом — и отправил обратно в родную деревню.
Когда Маша, уставшая и промокшая, переступила порог родительской избы, её встретила мать радостным возгласом.
— Машенька! Родная моя! Господь привёл!
Они обнялись, и Маша почувствовала под поношенной домотканой одеждой, как исхудала мать. В избе пахло дымом, кислым тестом и сыростью, Маша отвыкла от этих запахов бедности, находясь в барском доме.
— Матушка, как ты? — спросила Маша, отстраняясь и внимательно глядя на мать.
— Да ничего, живу потихоньку, — отмахнулась Арина. — Руки вот только совсем отказывают, прясть не могу, только подсказать могу. А ты-то как? Что с тобой, доченька? Бледная ты какая-то.
— Устала с дороги, — уклончиво ответила Маша.
Она развязала узел, достала гостинец из барского дома – приличный кусок мяса. Арина ахнула, перекрестилась.
— Ох, не надо бы, дочка. Привыкла я без этого...
— А я, наоборот, привыкла кушать наваристую похлёбку, - вздохнула Маша. – Мы, прислуга, конечно, не такие супы, как господа, кушали, но всё равно было вкусно, сытно.
- Ох, дочка, привыкла ты к хоромам барским, тяжело тебе здесь будет, в нашей бедной крестьянской избе.
- Ничего, мама, обвыкнусь. Это же мой родной дом.
В глазах Маши стояла вселенская тоска, мать подумала, что это связано с тем, что ей пришлось покинуть барский дом, на самом деле Маша не переставала думать о Николае: напишет ли он ей, как обещал?
Вечером, когда стемнело и в избе зажгли лучину, они сидели за столом. Маша молчала, глядя на прыгающие тени на бревенчатых стенах. Ей было странно и непривычно здесь. Несколько лет в барском доме — сначала в качестве актрисы театра, потом в сиделках при Екатерине Андреевне — изменили её. Руки отвыкли от грубой работы, привыкнув к тонкому белью, вышивке и укладке кружевных воротничков. Мысли путались, уносясь в кабинет с высокими окнами, в сад с липовыми аллеями, в библиотеку, где барыня иногда позволяла ей перебирать книги...
— Чем же ты теперь заниматься будешь, дочка? — спросила Арина, прерывая тягостное молчание.
Маша вздрогнула, словно очнувшись от сна.
— Ремесло твоё стану продолжать, — сказала она безучастно. — Давно я уже веретено в руках не держала, заново обучаться надо.
— Ох, дочка, я уже с конца лета ничего не могу, — вздохнула Арина. — Даже трепать не смогла я лён, соседская девка Марфутка за харч помогала. Разве что только советом помочь могу, все главные секреты передам.
На следующий день Маша приступила к работе. Арина, превозмогая слабость, показала, как подготовить кудель, как правильно держать веретено. Но пальцы Маши не слушались — нить получалась то слишком толстой, то тонкой, постоянно рвалась. Целый день ушёл впустую, кудель была загублена.
К вечеру Маша, не отрываясь, задумчиво смотрела в окно, за которым медленно спускались сумерки, окрашивая выпавший снег в синеватые тона. Мысли её были далеко — в усадьбе, в воспоминаниях о Николае...
«Не то что-то с моей дочкой», — заметила Арина, наблюдая за Машей с печи, где лежала, укрытая стареньким одеялом.
Маша встрепенулась, будто услышала мысли матери.
— Дитя моё, — позвала Арина. — Уж не случилось ли чего, не обидел ли кто тебя в барском доме? Может, наказали тебя за что?
— Нет, не обидели. Нет, не наказали… — машинально пробормотала Маша, не поворачивая головы.
— Что ж творится-то? Ох, девка, да ты сама не своя.
Маша молчала. В её памяти всплывало лицо Николая, человека, который перевернул её жизнь. Долгие разговоры в библиотеке, когда барыня спала, прогулки по саду, украдкой от посторонних глаз, его красивые слова и умные речи.
— Машенька, да отвечай ты! — беспокойство в голосе Арины усилилось.
— Устала я, маменька. Погулять надо, воздухом подышать.
— Погулять надо... А работать не надо? — в голосе Арины прозвучала непривычная резкость. — Привыкла там бездельничать.
— Не спорится у меня работа. Беспокоит меня что-то. Тоска на сердце у меня.
— Одно тебя должно беспокоить: не будешь работать — в животе будет пусто. Ты же за обедом почти ничего не ела. Привыкла ты там к пище барской, а нашей брезгуешь теперь.
Маша ничего не ответила, накинула платок и вышла на улицу. Холодный ветер бил в лицо, но она почти не чувствовала его. Она шла по грязной деревенской улице, мимо покосившихся изб, мимо колодца, мимо огородов, покрытых свежим снежком снегом. Всё здесь казалось чужим и убогим после барской усадьбы с её просторными комнатами, паркетными полами и высокими окнами.
Она вернулась через час, где была — не сказала. Вместо ужина попила овсяного киселя и пошла спать на полати.
— Уж не захворала ли ты, дочка? — тревожилась Арина.
— Озябла я, матушка. Холодно на улице, снегом всё запорошило, а я оделась легко. Согреться бы мне...
На следующее утро Арина, видя, что дочь не становится бодрее, решилась рассказать ей новость, которую та должна была воспринять с радостью.
— Машенька, садись-ка рядом, — позвала она, когда Маша, безуспешно пытаясь спрясть ещё одну кудель, отложила веретено. — Есть у меня разговор к тебе важный.
Маша подошла, села на табурет рядом с лежанкой матери.
— Знаешь, пока ты в барском доме жила, я о твоём будущем думала, — начала Арина осторожно. — Шестнадцать годков тебе стукнуло — пора и замуж. Вот и нашёлся жених хороший. Из семьи зажиточной, из деревни Заречной. Сын мастеровитого плотника, работящий, не пьющий. Зовут его Никифор. Свадьбу на лето назначили, тебе к тому времени почти семнадцать будет... А я замуж за твоего отца, Федосея, в пятнадцать пошла.
Маша слушала, и лицо её становилось всё белее. Когда Арина закончила, в избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.
— Машенька? — тревожно позвала Арина.
Маша вдруг соскользнула с табурета и упала матери в ноги, обхватив её худые колени.
— Матушка, да кто ж меня теперь возьмёт? — вырвалось у неё рыдание, сдержанное и оттого ещё более страшное.
Арина замерла, потом медленно перекрестилась.
— Ой, батюшки. Да что ж творится-то? — прошептала она. — А ну, говори, как есть?
Маша молчала, заливаясь краской с ног до головы.
— Ох, батюшки мои! Доченька! Силой тебя там, в барском имении, взяли, да? – закрыла лицо руками мать.
— Нет, мама, - Маша на мгновение перестала рыдать. – По любви было…
— И кто же он? С кем у тебя любовь? Я ведь с людьми уже о свадьбе сговорилась…
— Ни-ко-лай, — нараспев протянула Маша, прижимаясь лицом к коленям матери.
— Кем же он при барском доме служит?
— Не служит он… Молодой барин это, маменька. Внук покойной барыни Екатерины Андреевны. Полюбила я... всем сердцем полюбила. Жизнь без него не мила... Уехал он, далеко уехал...
— Глупая ты, вот глупая, — закачала головой Арина, и в её глазах отразились и страх, и жалость, и горечь. — Он же барин! Он не женится на тебе! Где это видано, чтобы барин на крестьянке женился? Вот окаянный, испортил девку и сбежал. И что теперь со свадьбой? Ведь сговорились мы уже на лето... Придётся рассказывать жениху. Скажем, мол, барин это был, не по твоей воле. Так может и не откажется жених от тебя.
— Не надо ничего рассказывать, маменька...
— А по-другому как? Поймёт твой муж, всё равно поймёт, что порченная ты, с позором из дому тебя прогонит.
Маша подняла заплаканное лицо. Глаза её были огромными, полными такого отчаяния, что у Арины сжалось сердце.
— Не возьмёт он меня, маменька... затяжелела я...
Тишина, воцарившаяся после этих слов, была густой, почти осязаемой. Арина смотрела на дочь, не веря ушам. Потом медленно подняла руки к голове, схватилась за редкие седые волосы.