Часть 10. Глава 103
Я стою возле окна и вижу, как Олюшка, плюхнувшись в снег, машет руками и ногами, показывая младшему братику, как сделать снежного ангела. Сегодня – Крещение. Воспоминания тут же уносят меня на много лет назад…
За окном «кареты» – а это наш ласковый, усталый сленг для реанимобиля – пляшет густой, почти сплошной снегопад. Он не падает, а кружится в бешеном хороводе, подхваченный порывами ветра, слепя фарами встречных машин и превращая мир в белую, движущуюся стену. Городские огни, проплывающие мимо, размываются в дрожащие жёлтые ареолы, словно подводные миражи. Я сижу на откидном сиденье, прислонившись лбом к ледяному стеклу, и пытаюсь выдохнуть. Не просто сделать вдох-выдох, а вытолкнуть из лёгких, из памяти, из-под век тот образ. Образ ледяного ангела на снегу, который мы только что оставили там, на проклятой даче, в кольце заснеженного леса.
Наша обратная дорога в депо, а не в стационар – уже пустая, тягостная формальность. Пациент, которого мы везём, Владлен Николаевич, пятьдесят лет, отец, муж, любитель русской бани до беспамятства – мёртв. Его сердце, тот самый мотор, в непобедимость которого он, судя по всему, слепо верил, остановилось у нас на руках, в двадцати минутах езды от клиники имени земского.
Реанимационные попытки были долгими, выматывающими душу и тело, отчаянными и, в итоге, безрезультатными. В памяти остался только свинцовый груз на плечах, неподвижная тишина, сменившая наконец агональный хрип, и монотонный, назойливый писк отключённых приборов, похожий на плоский, безжизненный сигнал из ниоткуда.
Но всё началось с другого. С короткой, сухой информации на планшете, которая поступила от диспетчера как рядовой, почти заурядный вызов: «Мужчина пятидесяти лет, плохо после бани, хрипит». И лаконичное уточнение – «частный сектор, посёлок Елагино».
Крещенские морозы стояли такие, что казалось, сам воздух кристаллизуется. Даже дыхание на улице замерзало с тихим, стеклянным хрустом, оседая инеем на ресницах и воротниках. Мы выехали мгновенно, под вой сирены, разрезающей морозную ночь, но уже тогда, в самой этой формулировке, было что-то тревожное, первобытное. «После бани» – это не просто состояние, а всегда резкий контраст, игра с сосудами, проверка на прочность.
Ехали мучительно долго. За чертой города асфальт сменился занесённой, едва угадывающейся колеёй. Мы пробирались по заснеженным просёлкам, где навигатор, беспомощно мигая, терял сигнал и тупил, а водитель Юрка, мой напарник с пятилетним стажем в этих выездах, полагался на своё чутье, на редкие, покосившиеся указатели, едва видные из-под пухлых снежных шапок.
За окном проплывал заснеженный, спящий лес, черные зубья елей на белом полотне, редкие, одинокие огоньки дач, словно последние огни утопающих кораблей. Тишина за бортом была абсолютной, звенящей, её нарушал только сдавленный гул нашего двигателя и скрип снега под колёсами. Тишина обманчивая, полная скрытой угрозы. Она всегда такая, перед тем как попадёшь в эпицентр человеческой беды.
Нас встретила у калитки, почти невидимой за сугробом, женщина. Лет сорока пяти, без верхней одежды, в одном растянутом кардигане, в тонких домашних тапочках на босу ногу, которые глубоко, по щиколотку, уходили в рыхлый снег. Она не просто вышла – она соткалась темноты, будто призрак. Лицо было не просто испуганным – окаменелым от чистого, неразведённого ужаса. Кожа серо-восковая, глаза огромные, широко распахнутые, и что самое страшное – сухие. Без слез. Как будто организм уже исчерпал их запас, столкнувшись с невозможным.
– В баню, – выдохнула она одним словом, не здороваясь, не представляясь. Голос хриплый, сорванный. – Владик в бане… Точнее, возле.
– Возле? Он не в доме? – уточнила я, на ходу снимая с полки укладку и дефибриллятор.
Она лишь мотнула головой, коротко, резко, и, повернувшись, почти побежала, спотыкаясь, по узкой, едва протоптанной тропинке, ведущей от дома к небольшой, почерневшей от времени бревенчатой баньке. Мы с Сергеем, моим опытным фельдшером, переглянулись одним мгновенным, понимающим взглядом. Плохой знак. Очень плохой. Когда человека не переносят в тепло, когда он «возле» места экстремальной процедуры – это почти никогда не сулит ничего хорошего.
Около баньки, окутанной сизым морозным дымком, стоял густой столб пара от распахнутой настежь двери. Оттуда лилось влажное, густое тепло, смешиваясь с ледяным воздухом и создавая странную, почти мистическую дымку. Но женщина, Галя, как она потом, уже автоматом, представилась, не остановилась. Она обошла угол сгнившего сруба, и её рука в немом отчаянии указала на сугроб, наметённый метелями почти в рост человека, у дальнего, самого тёмного угла постройки.
Я подошла ближе, обжигая лицо морозом, и замерла, почувствовав, как холодный комок сжался где-то под сердцем. В снегу, как в мягкой, но безжалостно точной гипсовой форме, лежал чёткий, идеальный, почти скульптурный отпечаток человеческого тела. Руки были раскинуты в стороны, как для объятия, ноги чуть врозь. Подумалось: «Словно снежного ангела пытался изобразить». В самом центре этого ледяного слепка, в этой холодной, безмолвной колыбели, лежал Владлен Николаевич. Лицом к свинцовому, низкому небу, запорошённый свежим, колючим снежком, который продолжал падать ему на лицо. Он хрипел. Звук был страшный, глубокий, булькающий, прерывистый – стридор, шумное агональное дыхание. Из его полуоткрытого рта, забитого снежной крупой, шёл слабый пар, едва заметный на фоне общего морозного марева.
Мозг, отточенный на сотнях вызовов, переключился с эмоций на отчаянную, почти компьютерную калькуляцию. Диагноз становился ясен с первого взгляда – тяжелейший инсульт, вероятно геморрагический, на фоне гипертонического криза. Но сначала – чисто физическая задача: как его отсюда вытащить? Снега – мне по пояс, если не глубже. Сугроб рыхлый, ноги вязнут. Мужик мощный, богатырского сложения, с широкой костью, на вид за сотню килограммов точно, а то и больше. А у нас – я, хрупкая, Сергей, крепкий, но не молодой уже. Да ещё Юрка, но его сюда звать бесполезно – недавно на одном из вызовов спину потянул, в корсете ездит.
– Мужчины есть? Соседи? Кто-нибудь поможет? – спросила я, уже заранее зная ответ, но обязанная спросить.
– Нет… мы одни, – прошептала Галя, обхватив себя руками и пытаясь сдержать внутреннюю дрожь. – Дачи кругом закрыты… Я не смогла его поднять… Пыталась, клянусь… Он как мешок…
Сергей, не теряя ни секунды, как человек более опытный, скомандовал своим низким, спокойным голосом:
– Элли, начинай откапывать. Я бегу к машине за носилками и за Юркой. Ты, – он резко кивнул женщине, – в дом. Не стой здесь. Горячий чай или воду, все одеяла, какие есть, сухое белье, простыни. И включи везде, что греет – обогреватели, плиту! Быстро!
Я сбросила тяжёлую медицинскую сумку на чистый снег, натянула поверх тонких латексных перчаток рабочие, потолще, и начала рыть. Снег обманчиво рыхлый, но его было море, – килограммы холодной, белой ваты. Копала вокруг мужчины, пытаясь расчистить хоть какую-то площадку для носилок, чувствуя, как ледяной холод мгновенно пробивает утеплённые сапоги и профессиональный зимний комбинезон, добираясь до кожи. Руки в перчатках коченели, пальцы теряли чувствительность. А он лежал, этот Владлен Николаевич, и хрипел, хрипел, хрипел… Этот звук стал саундтреком ко всей этой кошмарной возне. Его лицо, запорошённое снегом, было багрово-синим, цвета перезрелой сливы. Уже виднелись чёткие, восково-белые пятна обморожения на скулах, мочках ушей. И этот ужасный, размеренный, неостанавливающийся хрип, будто насос, выкачивающий из него жизнь.
Казалось, прошла вечность, но, наверное, минуты три, когда Сергей вернулся, пыхтя, с брезентовыми носилками, а за ним, тяжело ступая по сугробам, бежал наш водитель Юрка, молодой здоровяк. Втроём, пыхтя нос, мы смогли подцепить, приподнять окоченевшее, неподвижное, невероятно тяжёлое тело и вытащить его из снежной могилы. Оно было как мешок с песком, абсолютно безжизненным грузом, только грудная клетка судорожно вздымалась в такт тому жуткому хрипу.
Кое-как взвалили его на носилки, завернули в одеяла и пледы, которые принесла Галя, и, спотыкаясь, понесли к дому. Внутри оказалось не слишком теплее, чем на улице, – видимо, помещения выстудились из-за забытой нараспашку двери, но это уже был шанс, который таял с каждой секундой, пока мы пытались запустить остановившееся время.
На полу в гостиной, на расстеленных впопыхах одеялах и подушках, мы начали ту работу, алгоритм которой отточен до автоматизма, но сердце от которого сжимается каждый раз. Холод от его тела пробивал через ткань. Сергей распаковал укладку, металлический чемоданчик с медикаментами щёлкнул замками – звук отчётливый, деловой, не оставляющий места панике. Я, на коленях рядом с пациентом, уже накладывала электроды кардиомонитора. Липучки с характерным шлёпом, провода, экран, загорающиеся цифры. Жизнь, сведённая к данным.
– Давление за триста, – сквозь зубы процедил Юрка, глядя на тонометр. Его лицо было каменным, но я видела, как дрогнула бровь. Триста. Цифра запредельная, катастрофическая. – Пульс хаотичный, фибрилляция предсердий. Частота дыханий… восемь. Глубокие, хрипящие.
Я присела на корточки у головы пациента, аккуратно разжала веки маленьким фонариком. Зрачки – разные. Правый широкий, почти черный, вяло, с огромным опозданием, съёживался под лучом света. Левый – уже почти не реагировал. Клиническая картина вырисовывалась чётко, как страшный чертёж, и была безжалостна в своей ясности. Резкий, чудовищный скачок артериального давления, спровоцированный запредельным контрастом температур – раскалённое тело и ледяной шок. Сосуд в головном мозге, вероятно, и без того изношенный годами неконтролируемой гипертензии, не выдержал. Разорвался. Геморрагический инсульт, субарахноидальное кровоизлияние.
Судя по всему, катастрофа произошла в самый момент погружения в снег, в ту самую секунду, когда он, распаренный, с криком или вздохом восторга нырнул в сугроб. Он не «храпел», как думала испуганная жена. Он захлёбывался собственными слюной и слизью, у него было нарушено глотание и отключались защитные рефлексы.
Пока Сергей с бешеной, но точной скоростью устанавливал катетер в периферическую вену, я, не отрываясь от манипуляций, спросила у Гали. Она стояла в дверном проёме, прислонившись к косяку, будто и это было для неё непосильной задачей. Смотрела на мужа пустым, невидящим взглядом, будто наблюдала за чужим, страшным сном.
– Галина, что произошло? По порядку, с самого начала. Это важно.
И она заговорила тихо, ровно, абсолютно бесцветным голосом, будто её гипнотизировал мерцающий экран монитора. Она не смотрела на нас, взгляд был прикован к синевато-багровой руке, бессильно лежащей на одеяле.
– Валя… он так любил баню. До беспамятства. Ритуал был. После третьего, самого жаркого захода в парилку – сразу, с разбегу, в снег. И обязательно с головой. Я ему говорила каждый раз… Каждый! «Валечка, не надо, опомнись. Ты не мальчик уже. Сердце, говорю, пошаливает, годы не те». А он… – её губы кривились в какой-то жалкой пародии на улыбку, – а он отмахивался. Рукой вот так. «Что ты, Галочка, в самом деле! Я здоров как бык. Ни одной таблетки в жизни не проглотил. Давление – как у космонавта». Говорил… Сегодня всё как обычно. Первый заход был. Вышел, обтёрся снегом, посмеялся и назад. А второй… второй раз вышел, разгорелся весь, и – нырнул в тот самый сугроб у бани, как всегда. Я в предбаннике сидела, воду пила. Минуту жду. Две. Пять… Тишина. Необычная тишина. Выбегаю – а он там, лежит. Думала, дурачится, прикалывается. Позвала: «Валя, вставай, холодно же!» Не шелохнулся. Подошла ближе… а он… хрипит. Так страшно. И лицо… лицо синее, в снегу. Я ухватила его за руку, тяну… Он же тяжеленный… Куда мне. Сорвалась, упала рядом. Побежала в дом, телефон схватила, вам позвонила… А пока вы ехали… – её голос наконец дрогнул, в нем появилась трещина, – я боялась его трогать. В фильмах показывают, что при травмах нельзя двигать. Думала, у него шея, позвоночник… И накрыть боялась – вдруг задохнётся под одеялом, воздуху не будет. Стояла над ним, говорила, а он… хрипел. Вот и лежал он… лежал…
Она заплакала. Не рыдая, не всхлипывая. Беззвучно. Слезы просто хлынули из широко открытых глаз и потекли по щекам, оставляя блестящие, солёные дорожки на серой коже. Тридцать минут. Он пролежал в снежном плену, с массивным кровоизлиянием в мозг, с остановившимся в ледяном ужасе сердцем, тридцать долгих, роковых минут. Пока она, любя его, боялась сделать лишнее движение, слепо веря в мифы из сериалов.
Мы сделали всё, что могли на месте, исходя из того ада, в который он сам себя загнал. Интубировали – я провела эндотрахеальную трубку, чтобы обеспечить проходимость дыхательных путей и подключить аппарат ИВЛ. Монотонный, механический звук заместил собой тот жуткий хрип. Ввели мощные препараты для снижения внутричерепного давления, противосудорожные на всякий случай. Но цифры на мониторе были безжалостны. Сердце скакало в дикой аритмии, давление хоть и снижалось, но оставалось катастрофически высоким. Он был глубоко в коме, его мозг – сдавлен излившейся кровью. Шансы таяли с каждой секундой.
Мы погрузили его, уже подключённого к аппаратам, на носилки и понесли в «карету». Галя шла за нами, как сомнамбула. Она села в салон, на узкое откидное сиденье, и сжала в кулаке его шапку – ту самую, вязаную, мокрую, с налипшим снегом, который теперь таял у неё в руке, капая на пол.
Юрка рванул с места, сирена взрезала тишину посёлка. Мы мчались по тёмной дороге к свету городской черты, к единственному месту, где ещё могло быть спасение – в реанимацию клиники имени Земского. Я сидела рядом с пациентом, не сводя глаз с монитора, подкручивая капельницы. Сергей заполнял карту вызова, его лицо было сосредоточено и мрачно.
И случилось это на двадцатой минуте пути, когда уже вдали, как обещание, замелькали знакомые огни спальных районов. Монитор издал протяжный, однотонный сигнал. Прямая, зелёная, безжизненная линия поползла по экрану вместо судорожных зубцов. Сердце остановилось. Совсем.
– Асистолия, – сказал Юрка, и в его голосе не было вопроса.
Мы начали реанимацию. Я вскочила, встала на колени рядом с каталкой, завела руки, сцепила пальцы в замок и начала непрямой массаж сердца. Раз-два-три-четыре… Тридцать нажатий. Ритмично, глубоко, с полной амплитудой. Под ладонями хрустели ребра его мощной грудной клетки – страшный, но знакомый звук в этой борьбе. Юрка готовил адреналин. «Прекращаем компрессии!» – разряд дефибриллятора, тело вздрагивало. «Продолжаем!» – снова ритм, снова счёт. Адреналин в вену. Снова компрессии.
Юрка вёл машину, не оглядываясь, но его плечи были напряжены до каменности. Мы работали как единый, отлаженный, безнадёжный механизм. Минута. Две. Пять. Монитор упрямо показывал прямую линию. Ни одного всплеска. Ни одной попытки сердца отозваться. Мы боролись за него до последнего, пока протокол, холодная инструкция, не велела остановиться. Пока не кончились все «ещё» и «можно».
И мы остановились. Просто в какой-то момент Сергей положил руку мне на плечо. Я прекратила давить. Встала на колени, переводя дыхание, чувствуя, как дрожат от напряжения руки и спина залита ледяным потом. Мороз за окном и жар отчаяния внутри.
Теперь мы едем обратно. Я пересела вперёд. Отключила сирену. Галя сидит сзади. Она не плачет. Просто смотрит на неподвижное тело под простыней. Я смотрю в лобовое стекло, но не вижу ни снега, ни леса. Только тот сугроб. Идеальный, скульптурный отпечаток тела. Ангела, которого уже никогда не стереть из моей памяти.
Зачем? Ради чего, Владлен Николаевич? Ради этих тридцати секунд ледяного восторга, эйфории, которая, как вам казалось, подтверждала мужскую силу? Ради мифа о русской закалке, который оказался сильнее голоса разума, сильнее страха в глазах жены? Мифа, который стоил вам жизни.
Выхожу на следующем вызове. Смена ещё не кончилась. Мороз по-прежнему щиплет щеки, он всё тот же крещенский, беспощадный. И я знаю, что до конца этой ночи, и завтра, и послезавтра, и, возможно, много лет спустя, буду видеть этого ангела на снегу. И слышать не его хрип, а тихий, потерянный, виноватый шёпот женщины в дверном проёме: «Я боялась его трогать…»
Мы спасаем жизни. Это наша работа, наш долг, наша, порой, мания. Но иногда приезжаем слишком поздно и становимся не спасателями, а свидетелями нелепых, страшных, абсолютно предотвратимых трагедий. Просто потому, что кто-то однажды решил, что правила написаны для слабаков. Что его тело – незыблемая крепость. А мороз и жар бани – удел и испытание для богатырей, которые, увы, умирают так же буднично и нелепо, как все остальные. Только раньше.
– Мамочка! – дети машут мне руками со двора. – Иди к нам играть в снежки!
– Сейчас, – старательно улыбаюсь, чтобы прогнать грусть, и иду одеваться.