— Лариса хотела было сказать: «Не могу, не в настроении, устала», — но подруга перебила:
— Я жду тебя в семь в «Праге». Надень что‑нибудь красивое. Тебе нужно вспомнить, что жизнь продолжается.
Ресторан «Прага» на Арбате встретил тёплым, приглушённым светом и запахом кофе с корицей. Старинный зал с лепниной на потолке, бархатные кресла, официанты в белых рубашках.
Лариса вошла в тёмном платье — единственном, которое ещё более‑менее сидело на её похудевшей фигуре.
Ольга махала рукой из дальнего угла, и на её лице была улыбка — тёплая, ободряющая.
— Ты похудела ещё больше, — сказала подруга, обнимая её. — Надо кормить тебя, как на убой.
Они сели, заказали. Лариса ковыряла вилкой салат, не в силах есть.
— Я так боюсь, Оля, — призналась она тихо. — Мне скоро сорок. Нет работы, нет денег. Скоро и крыши над головой не будет. Что я буду делать?
Ольга накрыла её руку своей:
— У тебя есть талант, золотые руки, светлая голова. Остальное — дело времени. Ты справишься. Я знаю.
— Откуда такая уверенность?
— Я знаю тебя двадцать лет. Ты сильнее, чем думаешь.
К их столику подошёл мужчина — высокий, в сером свитере крупной вязки, с бородой, тронутой проседью, и добрыми усталыми глазами. Лет сорока с небольшим, интеллигентная осанка, негромкий голос.
— Ольга Сергеевна? Добрый вечер.
Ольга вскинула голову, улыбнулась:
— Роман Степанович! Какая встреча. Присаживайтесь к нам, если не спешите.
Он замялся, но Ольга уже пододвигала стул. Повернулась к Ларисе:
— Лара, познакомься. Роман Степанович — архитектор, специалист по реставрации исторических зданий. Работали вместе над проектом на Причистенке.
— Роман, это Лариса, моя лучшая подруга, дизайнер интерьеров.
Он протянул руку — тёплую, с сухими мозолями человека, который не чурается работы:
— Очень приятно.
— Взаимно, — ответила Лариса, и впервые за месяцы что‑то шевельнулось внутри. Не влечение — ещё рано для этого. Просто интерес. Живой человеческий интерес.
Разговор завязался сам собой. Роман рассказывал о музее, который проектировал: здание XVIII века, почти развалено, но с удивительной архитектурой.
— Лариса слушала, задавала вопросы и вдруг обнаружила, что говорит сама — о пропорциях, о цвете, о том, как пространство влияет на людей. Впервые за долгие месяцы она не была женой Георгия. Она была Ларисой — человеком со своими мыслями, со своей ценностью.
Час пролетел незаметно, будто кто‑то украл время.
Ольга тактично отлучилась, якобы позвонить. Они остались вдвоём.
Роман смотрел на свою чашку с кофе, и что‑то в его лице было таким грустным, что Лариса не выдержала:
— У вас тоже что‑то случилось?
Он поднял глаза:
— Давно уже. Восемь лет назад. Жена ушла. Марина. Рожая нашу дочь Настю.
Голос дрогнул, и он замолчал. Потом продолжил — медленно, с трудом подбирая слова:
— Врачи предупреждали о рисках. У неё было слабое сердце. Но она так хотела ребёнка… Я не смог отказать. Думал, пронесёт. Не пронесло.
Лариса молчала. Какие слова можно подобрать к такому горю?
— Её не стало через час после родов, — продолжал он, и голос становился всё тише. — Успела увидеть дочь. «Взять на руки», — сказала мне. — «Береги нашу девочку. И найди себе счастье». Это были последние слова.
Он замолчал, сжал чашку обеими руками:
— Первый год просто функционировал. Работа, ребёнок, работа, ребёнок. Если бы не бабушка Марины, Зинаида Ивановна, не справился бы. Она вырастила внучку. А я… Я строил дом. Тот самый, который проектировал для Марины. Для нашей семьи. Она так и не успела в нём пожить.
Лариса слушала, и её собственная боль вдруг показалась меньше. «Измена — это больно. Но потерять человека навсегда…»
— Настя боится привязываться, — сказал Роман. — Она не знала мать. Но чувствует пустоту. Восемь лет играет на пианино — серьёзно, не по годам. Боится, что если кого‑то полюбит, потеряет снова.
Он посмотрел на Ларису:
— А вы? Ольга сказала, что у вас трудный период.
Она не собиралась рассказывать. Но слова полились сами — про измену, про развод, про страх остаться ни с чем.
Он слушал внимательно — не перебивал, не давал советов. Просто слушал. И в этом было такое облегчение, что она не заметила, как заплакала.
— Простите, — пробормотала она, вытирая слёзы салфеткой.
— Не извиняйтесь, — сказал он мягко. — Слёзы — это не слабость. Это значит, что вы живая.
Через неделю он позвонил. Номер дала Ольга — Лариса не удивилась.
— Лариса Михайловна, — голос был смущённым, будто он звонил первой девушке в жизни, — у нас в воскресенье Настя даёт домашний концерт. Играет на пианино. Мы с бабушкой будем рады, если вы приедете. И там красиво: лес, река, снег. Можно погулять.
Лариса колебалась. Ехать в гости к почти незнакомому человеку? Встречаться с его дочерью? Это же… странно.
— Никаких обязательств, — добавил он быстро, словно угадав её мысли. — Просто… как друзья. Как люди, которым нужна красота. Чтобы помнить: в мире есть не только боль.
Внутренний голос — тот, который молчал так долго, — вдруг ожил: «Попробуй пожить. Не как жена Георгия, а как Лариса. Просто Лариса».
— Хорошо, — сказала она. — Спасибо, приеду.
Воскресенье выдалось морозным и ясным. Электричка до Абрамцева шла полтора часа — через заснеженные поля, мимо деревень с покосившимися избами и дымом из печных труб.
Лариса сидела у окна, смотрела на проплывающий мир и думала: когда она последний раз ездила куда‑то просто так? Не по делам, не к родственникам — просто потому, что хочется.
Роман встречал на станции — в старой «Ниве» цвета хаки, в тёплой куртке и вязаной шапке. Улыбнулся, когда она вышла:
— Как доехали?
— Хорошо.
Дорога шла через лес. Снег лежал нетронутый, деревья стояли в белых шапках, тишина была такой полной, что слышно было дыхание.
— Красиво, — выдохнула Лариса.
Роман кивнул:
— Когда Марина ушла, я приезжал сюда. Сидел в лесу. Смотрел на деревья. Они растут. Переживают зимы. Стоят. И я понял: надо жить. Просто жить. День за днём.
Дом стоял на берегу реки — деревянный, двухэтажный, с большими окнами и террасой. Из трубы шёл дым, и в окнах горел свет. Уютный. Живой.
— Сам проектировал, — тихо сказал Роман. — Пять лет строил. Для Марины, для будущей семьи.
Голос сломался. Он замолчал.
На крыльце стояла девочка — восьми лет, хрупкая, с тёмными волосами и серьёзными глазами. Серое платье, белые гольфы. Насторожённая, как лесной зверёк.
— Здравствуйте, — сказала она. — Вы папина подруга?
Лариса присела на корточки, чтобы быть на одном уровне:
— Скорее, знакомая. Слышала, ты играешь на пианино. Моя дочь Вера тоже играла.
— Почему бросила?
— Иногда мы бросаем то, что любим, когда кажется, что есть что‑то важнее. Потом жалеем.
Настя нахмурилась:
— А она может снова начать?
— Может. Никогда не поздно вернуться к тому, что любишь.
Девочка чуть оттаяла.
Из дома вышла бабушка — седые волосы, тёплый свитер, фартук в цветочек. В руках поднос с чаем и пирогами:
— Проходите, гостья дорогая. На морозе что стоять?
В доме пахло деревом, свежим хлебом и яблочными пирогами. Гостиная с камином, панорамные окна, за окнами — заснеженный лес. Просторно, светло, тепло.
За чаем Зинаида подвинула к Ларисе пирог:
— Ешьте, милая. Яблоки из нашего сада, тесто на сметане — по бабушкиному рецепту. Марина, царствие ей небесное, любила эти пироги. Теперь внучка любит.
Лариса откусила: рассыпчатое тесто, сладкая начинка с корицей. Вкус детства, дома, любви.
— Прекрасно! — сказала она искренне. — Вы научите меня?
Старая женщина улыбнулась:
— Научу! Женщина должна уметь накормить семью. Это наша сила — любовь через еду!
— Прекрасно спроектировано! — добавила Лариса, оглядывая дом.
После чая Зинаида Ивановна отвела её в сторону:
— Вижу, вам больно, — сказала старая женщина просто. — И ему больно. Но боль проходит, если не закрываться. Не торопитесь. Но и не бойтесь.
Настя села за пианино — чёрный рояль у окна. Маленькие пальцы легли на клавиши, и полилась музыка: Шопен, ноктюрн. Нежная, печальная, прекрасная.
Лариса слушала, и слёзы текли по щекам. Но это были другие слёзы — не боли, а красоты. Впервые за месяцы она плакала не от горя.
Роман смотрел на неё и понимал.
Когда музыка стихла, Настя обернулась:
— Вам понравилось?
Лариса встала, обняла девочку:
— Это было прекрасно!
— Спасибо! — Настя впервые улыбнулась.
Они шли к реке — Роман и Лариса. Снег хрустел под ногами, морозный воздух обжигал. Река замёрзла, лёд был белым, чистым.
Она рассказывала про измену, про развод, про страх. Он слушал, не перебивая.
— Самое страшное, — сказала она, — что я потеряла себя. Была женой, матерью. А кто я, Лариса? Не знаю.
Роман остановился, повернулся к ней:
— Я давно не чувствовал покоя рядом с кем‑то.
— Вы говорите, что потеряли себя. Но я вижу сильную, талантливую женщину. Может, вы не потеряли. Может, просто забыли, какая вы.
Их руки коснулись случайно. Они не отдёрнули их.
— Я боюсь, — прошептала Лариса.
— Я тоже. Боюсь снова потерять.
— Что делать?
— Не спешить. Просто быть. День за днём.
Они стояли у замёрзшей реки, и снег падал на их плечи, и что‑то внутри оттаивало. Медленно. Осторожно. Но оттаивало.
Настя выбежала на крыльцо, махала рукой:
— Идите! Бабушка пироги достала.
Роман взял Ларису за руку. Они пошли к дому.
Она думала: «Может быть, когда‑нибудь мои дети приедут сюда с детьми. Настя будет играть с моими внуками. Новая семья. Настоящая».
Середина декабря принесла морозы и короткие, тусклые дни.
Лариса сидела на полу в своей комнате, окружённая горами бумаг: старые эскизы, чертежи, наброски проектов. Двадцать лет работы — и всё это лежало в пыльных папках, без подписей контрактов, без официальных бумаг. Просто рисунки. Её жизнь, превратившаяся в груду листов.
Дверь открылась.Вера приехала из Питера с огромной папкой подмышкой. Села рядом с матерью на пол, раскрыла:
— Мам, я всё сохранила. Твои проекты за пятнадцать лет. Твоя подпись, даты, печати фирмы отца. Это доказательство. Это твоя работа.
Лариса взяла один из листов дрожащими руками — проект гостиной для квартиры на Кутузовском. 2001 год. Она помнила эту работу: переделывала пять раз, потому что клиентка никак не могла определиться с цветом штор.
Они обнялись и заплакали — мать и дочь, сидя на полу среди бумаг, среди осколков прошлой жизни.
На следующий день Валентина Львовна просмотрела всё:
— Хорошо. Но недостаточно. Он скажет, что это хобби, развлечение от скуки. Нужны свидетели. Люди, которые видели, как вы работали.
Вечером Ольга пришла с бутылкой вина:
— Пить будем. По‑женски, по‑честному. Я не дам тебе сломаться.
Они сидели на полу в той самой комнате с эскизами, пили из чайных чашек, плакали и смеялись.