Конец сентября выдался на редкость тёплым.
Москва, словно околдованная наступающей осенью, щедро дарила последние ласковые вечера, сотканные из золотистого света, запаха опавшей листвы и едва уловимого предчувствия холодов.
За окном её трехкомнатной квартиры в Крылатском раскинулся парк, ещё не тронутый осенним увяданием, и закатное солнце, пробиваясь сквозь листву, окрашивало верхушки деревьев густым медовым сиянием.
Лариса расправляла на столе белоснежную скатерть, ту самую, что подарила свекровь на десятилетие их брака. Ткань, накрахмаленная до хруста, приятно шелестела под пальцами, и этот звук почему-то отдавался тревожной дрожью где-то внутри.
Двадцать лет…
Двадцать лет назад она, наивная и юная, стояла в ЗАГСе в перешитом мамином платье и верила в сказку о вечной любви. Половина жизни промелькнула, детство, юность, молодость растворились в череде дней, похожих один на другой, как капли дождя на мутном стекле. Из серванта Лариса достала хрустальные фужеры, подарок на ту же годовщину. Тщательно протирала каждый льняной салфеткой, и в прозрачном стекле, словно в зеркале времени, отражалось её лицо.
Русые волосы, тронутые первой сединой у висков, серо-голубые глаза, в глубине которых затаилась невысказанная усталость.
Когда она перестала быть Ларисой и превратилась просто в «жену Георгия»? Когда забыла о своей мечте – проектировать не только чужие дома, но и собственную, яркую и неповторимую жизнь?
Из кухни доносился дразнящий аромат утки с яблоками, фирменного блюда, которое муж любил больше всего. Лариса заглянула в духовку – румяная корочка, карамелизованные дольки антоновки…
Идеально. Всё было идеально: стол, сервированный с безупречным вкусом, аппетитная еда, её элегантная прическа и скромное, но изысканное платье тёмно-синего цвета. И только руки предательски дрожали, когда она раскладывала столовые приборы.
Почему?
Предчувствие чего-то неизбежного, зловещее, как первый раскат грома, предвещающий надвигающуюся бурю… Девятнадцать лет, второй курс архитектурного института, пропахшее кофе и табачным дымом студенческое кафе с облезлыми стенами и вечно липким линолеумом.
Лариса сидела у окна с потрепанным альбомом для набросков, пытаясь запечатлеть на бумаге величественное здание напротив – сталинскую высотку с массивными колоннами и вычурной лепниной, тяжелую, как воспоминание о прошлом. Карандаш уверенно скользил по бумаге, линии постепенно складывались в архитектурный портрет, когда внезапно кто-то неловко толкнул её локоть. Альбом выскользнул из рук, и листы веером рассыпались по грязному полу.
— Простите, — прозвучал приглушенный баритон, заставив её поднять взгляд.
Молодой мужчина, едва перешагнувший порог двадцатипятилетия, присел на корточки, торопливо собирая рассыпавшиеся рисунки. Высокий, с широкими плечами, военной выправкой, он казался словно высеченным из камня. Коротко стриженные волосы открывали волевой лоб, а в глубине глаз таилась невысказанная, давящая тяжесть. Потертая куртка и загрубевшие руки выдавали человека, познавшего суровую жизнь. Он поднял один из листов, замер, словно зачарованный, изучая его.
— Красиво… Вы умеете видеть душу зданий, — его голос был хриплым, будто сорванным долгим молчанием.
— Спасибо, — пробормотала Лариса, заливаясь краской.
Он протянул ей папку, и их пальцы на мгновение соприкоснулись.
— Там, где я был, зданий не осталось. Только руины… и пепел.
Не сразу, но она поняла, что её взгляд зацепился за выцветшие нашивки на плече, за тонкий шрам над бровью, и самое главное - за взгляд человека, вернувшегося из пекла, где смерть дышала в спину.
— Афганистан? — прошептала она, с трудом переводя дыхание.
Он кивнул в ответ и сел напротив, не спрашивая разрешения.
Георгий. Вернулся домой всего три недели назад. До сих пор не мог привыкнуть к тишине и спокойно спать по ночам. Они проговорили до самого закрытия кафе. Он рассказывал о войне, о Кундузе, скупо, отрывочно, словно боясь разбередить старые раны. Рассказывал о товарищах, о неприступных горах, о том, как научился ценить каждый вдох тишины.
Она слушала, затаив дыхание, боясь нарушить хрупкую нить его воспоминаний, и впитывала каждое его слово, как живительную влагу. А потом он вдруг произнес:
— Я выжил… И теперь хочу жить по-настоящему. Семья, дети, свой дом… Простое человеческое счастье. Я думал об этом там, в аду, когда было особенно страшно. Представлял, как вернусь, найду хорошую женщину, и мы построим жизнь. Чистую, светлую. Без лжи.
Она влюбилась в его искренность, в его неукротимое желание начать всё заново, в то, как он смотрел на её рисунки, словно видел в них нечто сокровенное, неподвластное другим.
— Без лжи!
— Лара! Открывай же! — настойчивый голос за дверью вырвал её из сладких воспоминаний.
— Гости!
Лариса встряхнула головой, отгоняя наваждение, расправила плечи и пошла открывать дверь. Первыми появились родители Георгия, Пётр Семенович и Нина Васильевна, с огромным букетом гладиолусов и коробкой конфет.
Следом за ними вошёл брат Ларисы, Виктор, с женой Людой, потом подоспели коллеги мужа, и, наконец, Ольга, её верная подруга ещё с институтской скамьи, в цветастом платке и с бутылкой отменного вина.
— А где же виновник торжества? — спросил Пётр Семенович, оглядывая собравшихся.
— Задерживается, — ответила Лариса, и её голос прозвучал на удивление ровно, гораздо увереннее, чем она ожидала.
Пробки… Пятница. Ад кромешный на дорогах.
Звонок прорезал тишину словно ножом, минут через десять. Лариса взяла трубку, и голос Георгия, далекий и виноватый, прозвучал:
— Прости, дорогая. Клиент вцепился мертвой хваткой, не отпускает. Начинайте без меня, буду минут через сорок.
Но за словами она уловила фальшь. Смех, приглушенная музыка, и совсем рядом… женский шепот.
— Ну, давай же…
Лариса стиснула трубку так, что костяшки пальцев побелели, словно выточенные из слоновой кости.
— Хорошо. Жду.
Георгий явился через час. Новый костюм, который она видела впервые, кричал о своей дороговизне. Итальянский крой, дорогая ткань, и запах… запах незнакомого парфюма, чужой, резкий, он точно не был его одеколоном. Он чмокнул её в щеку, мимолетно, не в губы, как раньше, а в щеку, словно здоровался с дальней родственницей, с которой его связывало лишь формальное родство.
— С праздником, любимая! – провозгласил он громко, нарочито, для публики, и Лариса заметила, как вибрирует его телефон в кармане пиджака. Раз, второй, третий… Он нервно отключил звук.
— За любовь! – провозгласил Пётр Семёнович, поднимая бокал. – За нашу идеальную пару! Двадцать лет вместе – это подвиг в наше время!
Георгий улыбался, обнимал жену за плечи, наполнял бокал. Играл роль безупречно, шутил, расспрашивал о детях, сыпал пригоршнями забавные истории из их совместной жизни. Но телефон в его кармане не давал покоя. Он вытаскивал его каждые десять минут, хмурился, вставал из-за стола.
— Извините, по делам.
Выходил в коридор, говорил вполголоса, обрывки фраз, словно осколки стекла, ранили слух.
— Не сейчас! Потом… Господи, перестань…
Ольга поймала её взгляд через стол, приподняла бровь.
— Всё нормально, Лариса?
Лариса кивнула, растянула губы в подобии улыбки. Нормально. Просто мир рушится на части, расползается по швам, и никто не замечает.
Зазвонил домашний телефон. Вера из Петербурга.
— Мамочка, с праздником! Папа рядом?
Георгий подхватил трубку, и голос его мгновенно потеплел.
— Верунчик, доченька, всё отлично. Мы с мамой счастливы, гости, веселье!
Лариса смотрела на него и не узнавала. Когда этот чужой человек поселился в теле её мужа? Или он всегда был таким, а она просто отказывалась видеть?
Через полчаса позвонил Денис, голос сдержанный, мужской, но в нём проскальзывала детская нежность.
— Мам, поздравляю! Я тебя люблю!
— И я тебя, сынок, — прошептала она, и ком в горле едва не задушил. Закрыла глаза на секунду. Перед глазами Денис, четырёхлетний карапуз, отчаянно барахтается в бассейне «Чайка». Боится воды, плачет, захлёбывается. Она стоит у бортика, сердце рвётся на части: «Не бойся, мамочка рядом. Я поймаю тебя!» Он ныряет и, вынырнув, заливается счастливым смехом, в глазах – восторг. «Мама, я смог!»
Теперь он – чемпион области по плаванию. Вырос далеко, без неё.
Георгий перехватил трубку:
— Сын, как дела? Тренировки? Молодец. Мы тут празднуем, всё прекрасно.
«Всё прекрасно».
Ложь лилась из него привычно, как вода из-под крана. Четвёртый раз за вечер Георгий исчезал из виду.
Пора резать торт – бисквитный, с клубникой, который Лариса пекла с самого утра, вкладывая в него частичку души. Она поднялась из-за стола, пошла искать мужа. Гости оживлённо беседовали, смеялись, поглощённые праздником, никто не обратил внимания на её отсутствие. Коридор пуст. Но из ванной сочится полоска света, дверь приоткрыта. Лариса замерла в двух шагах от порога. До слуха донеслись приглушённые слова:
— Жанна, умоляю, не сейчас. У меня гости, годовщина… Да, я тоже скучаю. Завтра обещаю, в нашем месте. Люблю тебя, солнце.
Лариса стояла в темноте коридора, словно окаменев. Осколки праздника рассыпались вокруг. Время остановилось. Мир сузился до этих слов, прозвучавших как безжалостный приговор, словно ледяной нож полоснул по сердцу. Холод сковал затылок, пополз по спине, разлился по груди, обжигая каждую клеточку, добрался до кончиков пальцев, превращая их в ледышки. В ушах зазвенело, оглушительный, пронзительный звон, словно рядом взорвалась граната, разрывая тишину.
Ноги подкосились, Лариса судорожно ухватилась за стену, ища опору, чтобы не рухнуть на пол. Шершавые обои под ладонью – единственная связь с реальностью в этом рушащемся мире. Воздух стал вязким, густым, словно кисель, она не могла вдохнуть, лёгкие отказывались работать, словно наполнились свинцом. Во рту отчётливый привкус металла, или это кровь? Она с силой прикусила губу до боли, чтобы не закричать от невыносимой боли.
Жанна… Кто это? Сколько времени это длится? Как она могла не видеть очевидного?
Дверь распахнулась, впуская волну яркого света. Георгий вышел, торопливо пряча телефон в карман, и остолбенел, увидев жену. Они смотрели друг на друга. Секунда растянулась в бесконечность. В его глазах не было ни капли раскаяния, лишь раздражение. Раздражение от того, что его застали врасплох, что теперь придётся объясняться, оправдываться, лгать дальше или выложить правду, беспощадную правду, которая грозила разрушить всё, что они строили годами.
— Лариса… — начал он, запинаясь.
Она подняла руку, останавливающим жестом, не давая ему договорить. Развернулась и пошла прочь, твёрдым, уверенным шагом, хотя внутри всё кричало от боли и отчаяния. Двадцать лет… Что она делала все эти годы? Кому отдала лучшие годы своей жизни?
Она вернулась к гостям. Надела маску беззаботности, как надевают тёплое пальто в мороз, чтобы не окоченеть. Улыбалась сквозь слёзы, резала торт, разливала шампанское, словно ничего не произошло.