— Собирать доказательства. Переписку, свидетелей.
И найти работу. Суд примет во внимание финансовую независимость.
Лариса вышла на улицу, где моросил колючий осенний дождь. Зябко было и внутри, но вместе с холодом рождалась решимость. Стальная решимость. Та самая, что пробуждается в женщинах, когда они защищают своих детей, когда отступать не куда. Она не знала, что ждёт впереди. Но знала одно: назад пути нет. Никогда. Сорок лет – это не закат. Это рассвет. Её рассвет.
Ноябрь обрушил на Москву ледяные дожди и серые сумерки. Казанский вокзал гудел как встревоженный улей: объявления, топот ног, запах сырости и мазута.
Лариса стояла у перрона, зябко кутаясь в плащ, и дрожала не столько от промозглой погоды, сколько от близости Георгия. Две недели они существовали как чужие в коммуналке: сухое приветствие, дежурные фразы о быте, расходились по разным углам. Он ночевал на диване, она – в спальне. Утренние часы проходили в молчаливом избегании. Вечера тонули в тягостном безмолвии. Между ними пролегла бездонная пропасть, незримая, но непреодолимая, словно трещина во льду, разрастающаяся с каждым днём.
Электричка из Питера прибыла вовремя. Вера выпорхнула из вагона, растрепав длинные волосы, рюкзак небрежно свисал с плеча, в руках – пакет с гостинцами. Бросилась обнимать: сначала мать, потом отца. Лариса прижала дочь к себе, жадно вдыхая аромат её волос, яблочный отголосок шампуня, свежее дыхание молодости. Господи, как она скучала!
– Мам, ты похудела, – встревоженно проговорила Вера, отстраняясь и вглядываясь в лицо матери. – Что-то случилось?
– Просто устала, – ответила Лариса, и улыбка вышла натянутой.
Денис приехал спустя час поездом из Волгограда, где был на тренировках с командой. Высокий, широкоплечий, с ёжиком короткой стрижки пловца, сдержанный в движениях. Обнял мать крепко, молча. Отцу кивнул, пожал руку.
Переводил взгляд с одного родителя на другого, и в глазах мелькнула тревожная тень.
– Всё нормально? – тихо спросил он, когда они усаживались в такси. Лариса судорожно сжала его руку.
– Потом поговорим.
Ехали в молчании. Дождь ожесточенно бил по крыше машины, дворники надрывно скрипели, за окнами расплывались огни ночного города.
Дома стол был накрыт, как всегда старательно. Пельмени, слепленные с утра, пробуждая воспоминания, как дети, маленькие, помогали ей, перепачканные мукой от носа до подбородка. Салат оливье, румяные пирожки с капустой, душистый компот из сушеных яблок. Всё любимое. Всё как прежде.
— Только атмосфера была не та. Георгий играл роль заботливого отца, расспрашивал про учёбу, про тренировки, шутил, подливал чай. Но дети чувствовали фальшь. Вера то и дело бросала настороженные взгляды на родителей. Денис ел молча, напряжённый как струна.
— Вы даже не смотрите друг на друга, — сказала Вера внезапно, и слова упали в тишину, как камень в воду.
Георгий не растерялся:
— Всё отлично, дочка. Мама просто устала. Много работы было.
Мобильный телефон на столе завибрировал. Георгий глянул на экран — лицо дрогнуло. Сбросил вызов. Через минуту — снова. И ещё. Он схватил трубку, резко встал:
— Извините. По делам.
Вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.
Лариса сидела, опустив глаза. Пальцы сжимали край скатерти.
Денис встал, пробормотал:
— Извините.
Пошёл в ванную. В коридоре было темно, но голос отца доносился чётко — глухой, раздражённый:
— Жанна, прекрати. Я сказал, не звонить, когда дети дома. Нет, я не могу сейчас. Господи, ну что за истерика? Разберёмся завтра.
Денис замер.
«Жанна». Кровь ударила в виски, дыхание перехватило. Он стоял в темноте и слышал, как рушится последняя опора — вера в отца, в семью, в то, что хоть что‑то в этом мире надёжно.
Вернулся на кухню медленно, как во сне. Лицо белое, руки дрожат. Сел, посмотрел на мать, прямо в глаза.
— Давно? — один вопрос. Но Лариса всё поняла. Он слышал.
Вера оторвалась от тарелки:
— Что давно? О чём ты?
Денис не отрывал взгляда от матери:
— У отца… Кто‑то есть.
Слова повисли в воздухе. Вера резко обернулась к матери — в глазах страх:
— Мам?
Лариса кивнула. Одно короткое движение головой — и мир дочери треснул пополам.
Георгий вернулся, увидел их лица и остановился на пороге как вкопанный.
Понял. Всё понял.
Тишина была такой, что слышно было, как капает вода из крана.
Вера встала — резко, порывисто. Стул с грохотом упал на пол.
— Это правда, пап? — голос сорвался на крик, по щекам потекли слёзы.
Георгий поднял руки — примиряющий жест.
— Сядь. Давайте спокойно.
— Спокойно? — Вера схватилась за голову. — Ты изменяешь маме, а мы должны быть спокойны?
Денис поднялся — медленно. Кулаки сжались. Голос был тихим, но в нём клокотала ярость, холодная, мужская, страшнее крика:
— Кто такая Жанна?
Лариса смотрела на сына — высокий, широкоплечий, взрослый. Она помнила другого Дениса: семь лет, сидит на кухне с учебниками.
«Мама, помоги с задачей».
Она объясняет, гладит по голове:
«У тебя всё получится, умница мой».
Он обнимает её:
«Ты самая лучшая мама на свете».
Когда он перестал так говорить? Когда вырос?
Георгий вздохнул — раздражённо. Так вздыхают, когда приходится объяснять очевидное глупцам:
— Это не ваше дело. Это между мной и вашей матерью. Вы ещё молоды, не понимаете. Взрослая жизнь сложнее, чем кажется.
— Сложнее? — Денис шагнул вперёд, и в его движении была угроза.
— Нет. Или ты верен семье, или предаёшь. Всё просто. Ты сам учил меня: мужчина держит слово, мужчина отвечает за семью. Где твоя честь, отец?
Последнее слово прозвучало как оскорбление.
Георгий смотрел на сына и видел в его глазах то, чего боялся больше всего. Не гнев. Разочарование. Презрение. Он привык быть героем в глазах детей — тем, кто прошёл войну, построил бизнес, поднял семью.
А сейчас стоял перед ними голым, жалким, обманщиком.
Что‑то внутри сжалось — болезненно, остро.
Вера обернулась к матери, лицо мокрое от слёз:
— А мама знает?
Лариса нашла голос:
— Знаю. Три недели.
— Три недели? — Вера схватилась за край стола. — И ты молчала?
— Не хотела вас травмировать. Экзамены, тренировки…
Вера бросилась к матери, обняла — отчаянно, судорожно.
Они плакали вместе — мать и дочь, две женщины, преданные одним и тем же мужчиной.
Денис стоял, отвернувшись к окну. Плечи дрожали. Он не хотел, чтобы кто‑то видел его слёзы: семнадцать лет, почти мужчина, а плачет, как ребёнок.
Георгий шагнул к сыну:
— Денис!
— Не трогай меня, — отрезал тот, не оборачиваясь.
Схватил куртку с вешалки, рванул дверь.
— Хлопок прозвучал, как выстрел.
Час ночи. Лариса сидела у окна, смотрела на пустую улицу. «Где он? Холодно, дождь. Куда пошёл?» — сердце сжималось от тревоги.
Вера лежала в своей комнате, всхлипывая в подушку. Георгий заперся в кабинете.
Дверь открылась — Денис. Промокший, замёрзший, с красными глазами.
Лариса бросилась к нему, обняла:
— Господи, где ты был?
— Гулял. Думал.
На кухне Лариса заварила чай, достала печенье, которое никто не ел. Они сидели втроём — мать и двое детей. Пили чай молча, грелись.
— Как долго это длится? — спросила Вера хрипло.
— Он сказал — полгода. Не уверен, что правда.
— Она первая?
— Не знаю.
Вера сжала чашку обеими руками:
— Я видела. В прошлый раз, весной, когда приезжала. Как он смотрел на телефон. Улыбался. Так, как давно не улыбался тебе. Я подумала тогда… Но прогнала мысль. Не хотела верить.
Денис опустил голову:
— На Новый год, на корпоративе отца, я помогал разносить закуски. Видел блондинку — она вертелась вокруг него. Смеялась, трогала за руку. Я ничего не сказал. Подумал — просто коллега.
Вина сидела в их глазах — тяжёлая, как камень.
Лариса взяла их за руки:
— Это не ваша вина. Это его выбор. Только его.
— Что теперь? — спросила Вера, и голос дрожал.
— Развод. Я уже с адвокатом говорила.
Денис поднял голову:
— Где ты будешь жить?
— Не знаю ещё. Но что‑нибудь придумаем.
— Мы справимся.
— Я не хочу с ним общаться, — сказал он жёстко. — Никогда.
Лариса сжала его руку:
— Он ваш отец. Что между нами — это наше. Вы не обязаны выбирать.
Вера встала, обняла мать со спины:
— Мы уже выбрали. Мы с тобой. Всегда.
И в этот момент Лариса поняла: она не одна. Что бы ни случилось дальше, рядом те, ради кого стоит жить. Стоит бороться.
Конец ноября накрыл Москву первым настоящим снегом. Он падал крупными хлопьями, ложился на крыши, на деревья, на асфальт — белым, чистым покрывалом, скрывающим грязь и усталость города.
Лариса стояла у окна и смотрела, как снежинки кружатся в свете фонаря.
«Красиво. Почему же внутри так пусто?»
Телефон зазвонил — Ольга, как всегда, в нужный момент:
— Хватит сидеть дома взаперти. Выходи в люди. Приглашаю на ужин. Не смей отказываться!