Руки не дрожали больше — они словно немели. Она двигалась, как заводная кукла, подчиняясь инерции момента.
— За любовь! — гремели тосты.
— За счастливую пару! — желали долгих лет.
Каждое слово разило, словно осколок стекла.
Георгий присел рядом, обнял за плечи. Под его рукой она превратилась в камень, холодный и чужой. Он старательно играл роль счастливого мужа, а в её голове пульсировал один вопрос: «Сколько ещё? Сколько я должна выдержать?»
Ольга поймала её взгляд, поняла всё без слов. Под столом коснулась её руки, её пальцы сжали ладонь Ларисы в тихой, участливой поддержке.
Гости расходились далеко за полночь. Объятия, поцелуи, фальшивые поздравления.
— Вы такая счастливая пара!
— Дай Бог вам ещё двадцать лет!
Дверь закрылась. Тишина обрушилась на квартиру, как надгробная плита. Лариса стояла посреди разгромленной гостиной, которую усеивали осколки праздника: смятые салфетки, пустые бокалы, никому не нужные крошки торта. Георгий сидел в кресле, смотрел на неё настороженно, как раненый зверь, загнанный в угол.
— Нам нужно поговорить, — сказала она. Голос был ровным, но в нём звенела сталь.
Час ночи. В квартире царил хаос: тарелки с объедками, бокалы с мутными разводами вина, пепельница, переполненная окурками. Георгий, всё так же, сидел в кресле, а она стояла у окна. Между ними повисло молчание, тяжёлое и липкое, словно давящая на грудь плита.
— Кто такая Жанна?— спросила Лариса.
Голос её был тихим, но каждое слово отпечатывалось в воздухе, словно выбитое на камне.
Он вздрогнул, потер лицо ладонями.
— О чём ты? Какая Жанна? – каждое слово словно выплевывал, делая между ними долгую паузу. Пропасть.
Георгий поднял глаза и увидел её лицо, бледное, как мел, губы сжаты в белую нить. Он понял: врать бесполезно. И выбрал лучшую защиту – нападение.
— Ты подслушивала?! – взорвался он, вскакивая с кресла.
– Двадцать лет вместе, и теперь ты следишь за мной? Роешься в моей жизни?
Лариса не шелохнулась. Стояла, как статуя, и смотрела на него, как смотрят на случайного прохожего в толпе. Он сорвался к бару, плеснул в стакан виски. Жидкость содрогалась в его руке. Выпил залпом, налил снова. Повернулся к ней, и голос его стал жёстче:
— Жанна работает со мной. У нас… отношения… Но это не то, что ты думаешь.
— А что я должна думать? – спросила Лариса.
В её голосе не было ни крика, ни истерики. Только ледяное спокойствие.
Он опустился на край дивана, устало провел рукой по лицу.
— Послушай, Лариса… Я не хотел, чтобы ты узнала. Это ничего не значит.
— Просто. Физиология. Все мужчины через это проходят. Спроси любого. Это не имеет отношения к нам, к семье. Я люблю тебя, ты — моя жена, мать моих детей. Разве этого не достаточно?
Физиология.
Слово повисло в воздухе с привкусом горечи и обиды, словно плевок в лицо. Лариса шагнула к нему, и в её движении промелькнула такая испепеляющая ярость, что Георгий невольно отпрянул, словно от удара.
— Двадцать лет брака — это настоящее. А твоя Жанна — просто физиология?
Георгий пожал плечами, с деланой небрежностью, будто обсуждал прогноз погоды.
— По сути, да.
Что-то внутри Ларисы надломилось окончательно. Не с треском, не с грохотом обрушения, а тихо, мучительно, как ломается тонкая ветка под тяжестью первого снега.
— Я подаю на развод.
Он замер. Секунду смотрел на неё в замешательстве, потом фыркнул, снисходительно, с издевкой.
— Ларис, ну что ты? Утром передумаешь. Ты просто взволнована. Давай не будем рубить с плеча. Выспимся, поговорим спокойно.
Покровительственный тон, каким говорят с капризным ребенком. Но она молчала, и это молчание, густое и непроницаемое, заставило его сменить тактику. Голос ожесточился, стал холодным, как лезвие ножа.
— Куда ты пойдёшь? У тебя нет работы, нет денег. Квартира на мне. Машина на мне. Всё на мне. Ты понимаешь? Без меня ты — никто.
Истинное лицо.
Вот оно, то, что пряталось под маской любящего мужа все эти долгие годы. Презрение. Уверенность в своей безграничной власти. Убежденность, что она никуда не денется, потому что ей попросту некуда деться.
Лариса, не говоря ни слова, подошла к шкафу, достала подушку, швырнула её на диван. Подушка рухнула тяжело, словно приговор.
— Спи здесь.
Развернулась и, не оглядываясь, пошла к спальне. Закрыла дверь. И впервые за двадцать лет брака повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал оглушительно, громче выстрела.
1986 год. Дом культуры на обшарпанной окраине Москвы, зал с облупленными стенами, уныло украшенный выцветшими портретами вождей. Скромная свадьба. Человек тридцать гостей. Водка в граненых стаканах, селедка под шубой, оливье в видавших виды алюминиевых мисках. В те годы всё доставали по талонам — и масло, и сахар, и даже водку. Мать Ларисы, месяц, с хлопотами и тревогой собирала продукты для скромного застолья. Георгий стоит перед ней в перешитом отцовском костюме, широком в плечах и коротковатом в рукавах. Лариса рядом — в платье, которое мама переделала из своего свадебного, стараясь придать ему хоть немного модный вид. Молодые, наивные, полные надежд… Как давно это было.
Кружево пожелтело от времени, но в тусклом зеркале она видела себя принцессой из старинной сказки. Он взял её руки в свои – огромные, загрубевшие от работы, но такие родные.
— Ларочка, я мир к твоим ногам положу. Дом построим, сад разобьём, детишек нарожаем – счастливы будем. Только будь со мной. Я без тебя – словно дерево без корней.
Она верила каждому слову, как верят в несбыточное чудо. Зазвучала тихая мелодия, хрустальный голос Анны Герман выводил: «Надежда — мой компас земной, а удача — награда за смелость…» Они кружились в танце, и он прижимал её к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе.
— Ты – вселенная моя.
1988 год. Роддом на Каширке. Бесконечный коридор, пропахший хлоркой, с облупившейся краской на стенах. Георгий дрожал от волнения, держа в руках скромный букетик мимозы – жалкие желтые комочки, купленные на последние гроши.
Медсестра вынесла сверток – крошечный комочек в белоснежной пелёнке. Он принял дочь из её рук, и его большие ладони бережно обхватили это беспомощное создание весом в три килограмма. По его щекам катились слезы.
— У нас дочка! Господи, Лариса, у нас дочка! Теперь у меня есть всё!
И, забыв про всё на свете, он запел колыбельную – хриплым голосом, фальшиво, но с такой обезоруживающей нежностью, что у Ларисы перехватило дыхание.
— Спи, моя радость, усни…
Она смотрела на него и думала: «Вот оно – настоящее счастье».
А потом… Потом Лариса стояла у окна спальни, глядя на ночную Москву. Огни фонарей расплывались в пелене слёз, словно звёзды, упавшие на землю.
Когда он изменился? Постепенно, незаметно, словно яд, который проникает в кровь и убивает не сразу. Или она просто не хотела видеть очевидное? Бесконечные задержки на работе. «Совещания, клиенты, аврал…» Ледяная стена в постели. Год, а, может, и больше он не прикасался к ней. «Устал, много работы, голова болит…» А она верила. Делала вид, что верит.
Первые слезы хлынули тихо, горько-соленые, жгучие. Она плакала беззвучно, боясь, что он услышит за дверью. Плакала по себе – молодой, наивной девчонке, которая верила в вечную любовь. По двадцати годам, растворенным в быте, в заботах, в бесконечном ожидании, что когда-нибудь всё наладится. По мечтам, которые она похоронила, как хоронят мертвых – глубоко, чтобы не видеть их призраки.
Когда рассвело, слёз не осталось. Лишь сосущая пустота внутри и ледяное осознание: назад дороги нет.
Утро пришло серое, дождливое, словно отражение её души. Георгий уже хлопотал на кухне, варил кофе, как каждое утро. Пытался наладить привычный порядок вещей, словно ничего не произошло.
— Доброе утро, — сказал он, когда она вошла. — Кофе?
Лариса молча села за стол. Он поставил перед ней чашку, сел напротив, сложил руки.
— Лара, давай без эмоций, — в голосе Георгия звучала натянутая усталость. — У нас дети, общая жизнь, имущество. Развод — это крушение всего, что мы строили двадцать лет.
Пауза повисла в воздухе, тяжелая и давящая. Он ждал ответа, но Лариса молчала, словно окаменев.
— Я готов прекратить отношения с Жанной, — слова сорвались с его губ, окрашенные подобием искренности. Почти. — Выбираю семью. Выбираю тебя.
Лариса подняла глаза, в которых плескалась ледяная пустота.
— А если бы я не узнала?
Он замялся, взгляд метнулся в сторону, избегая её глаз.
— Рано или поздно… Я бы сам прекратил.
— Она первая?
Молчание. Долгое, красноречивое молчание. Он не отвечал, но ответ был написан на каждом миллиметре его лица: вина, растерянность, и что-то ещё, что Лариса не могла разобрать. Что-то внутри неё сжалось в тугой, болезненный комок. Последний осколок надежды, тлевший где-то в глубине души, окончательно погас.
— Дети приедут через две недели, — произнесла она ровным, бесцветным голосом. — До этого никому ничего не говорим. Когда приедут, объявим о разводе.
Георгий нервно потер переносицу, словно пытаясь унять головную боль.
— Зачем травмировать их? Можем решить сами, по-тихому…
— Они имеют право знать правду.
Она поднялась, словно больше не в силах выносить его присутствие, и вышла из кухни. Разговор был окончен.
Офис на Петровке, третий этаж старого здания, пропахшего пылью и запустением. Табличка на двери гласила: «Валентина Львовна Соколова. Семейное право».
Адвокат оказалась женщиной лет пятидесяти, с туго затянутыми в строгий пучок седыми волосами и глазами, в которых отражались осколки чужих, разбитых жизней. Лариса рассказала ей все: об измене, о двадцати годах брака, о работе на мужа без официального оформления, о детях, которые скоро узнают, что их мир рухнул. Валентина Львовна слушала внимательно, делая короткие пометки в своем блокноте.
Когда Лариса замолчала, адвокат отложила ручку и посмотрела на неё прямо, без тени сочувствия или жалости.
— Ваша позиция слабая. Квартира — совместно нажитое имущество, вы имеете право на половину. Но бизнес оформлен на него. Вы не работали официально, доказать ваш вклад будет крайне сложно. Он может затянуть процесс, обанкротить фирму на бумаге, перевести активы. Готовьтесь к борьбе.
— Что мне делать?