Вес утром: 102,4
Меню:
10:00 сырники без сахара со сметаной
12:00 шоколадный кекс без сахара (на 2 дня)
14:00 борщ без картофеля, сметана
18:00 скумбрия запечённая, салат из огурцов и зелени
Минус семьсот!
Неделю назад я бы радовалась так, как будто мне дали премию!
Сейчас я радуюсь тихо. Потому что знаю: вес — это не линейка, это кардиограмма. Сегодня лучше, завтра хуже. Главное — не паниковать.
Но я искренне не понимаю, как это работает: я увеличила количество приемов пищи, но при этом вес идёт вниз!
Всё-таки хорошо, что я случайно встретила Ольгу, хорошо, что не побоялась попросить ее мне помочь, хорошо, что она не отказалась и, как диетолог, составила для меня меню!
Сегодня курьер принес мой аэрогриль. Успела только рассмотреть его и убежала на работу.
После работы я еду к маме.
Пригород. Двор тихий, пахнет сыростью и дымом: соседи топят баню.
Мама встречает меня у порога с лицом женщины, которая уже придумала, чем меня накормить, ещё до того, как я сняла обувь.
— Марина, ты похудела? — спрашивает она и тут же, не дожидаясь ответа, добавляет: — Ты не ешь. Ты болеешь?
— Мам, я не болею. Я ем по расписанию.
— По расписанию больницы?
На столе уже стоит тарелка пирожков. С капустой. Я их люблю. Я их люблю так, как любят старые песни: потому что там внутри детство, где всё проще.
— Мам, я ем по часам и после шести не ем.
— Господи, да кто это придумал? — мама перекрещивается, как будто я сказала, что вступаю в секту.
Я ем свой ужин в 18:00 — скумбрию и салат — у неё на кухне, из контейнера, под взглядом пирожков. Пирожки как будто шепчут: «Мы тебя ждём!»
После 18:00 я пью воду и слышу, как мама шепчет:
— Ну хоть один. Ты же приехала.
Я улыбаюсь, и мне становится грустно.
— Мам, я приехала не за пирожком. Я приехала к тебе.
Она смущается. И на секунду кладёт ладонь мне на плечо. Тёплая ладонь, простая, как домашняя еда. И я понимаю: вот чего мне не хватало. Тепла без условий.
Мы садимся за стол. Поговорить. Я все ещё пью свою воду. Мама суетится — так, как будто в суете можно спрятать тревогу. Двигает сахарницу, хотя я её не трогаю. Режет лимон, будто он главный ингредиент разговора. Потом вдруг замирает и смотрит на меня слишком внимательно.
— А Илья как? — спрашивает она буднично, но голос у неё чуть выше обычного. — Он тоже… поддерживает тебя? Или ворчит? Мужики же… Ты знаешь. Им чтобы всё как было.
У меня внутри что-то щёлкает. Это не боль. Это как выключатель: свет был — и вдруг темно.
Я делаю глоток воды. Горячей. Не спасает.
— Нормально, — автоматически отвечаю я. И тут же понимаю, как жалко звучит это «нормально», когда ничего не нормально.
Мама ждёт продолжения, и это ожидание давит сильнее, чем любой запрет на пирожки. Она улыбается — своей маминой улыбкой, в которой всегда есть: «Ну скажи мне, я же твоя мама».
— Он… — я запинаюсь. — Он сейчас у своей мамы.
— В смысле «сейчас»? — мама прищуривается. — На выходные?
Я смотрю на кружку, на узор, на что угодно, только не на её глаза. И понимаю, что сейчас будет то самое: слова, после которых нельзя сделать вид, что ничего не было.
— Мам… Илья дома не живёт.
Тишина становится такой плотной, что слышно, как на плите щёлкает остывающая конфорка.
— Как это «не живёт»? — мама медленно ставит чашку на стол. — Он что… ушёл?
Я киваю. И это движение вдруг оказывается самым взрослым в моей жизни. Взрослым — и унизительным одновременно, потому что я стою перед мамой не как женщина, а как девочка, которая снова не справилась.
— Когда? — спрашивает она тихо.
— Недавно.
— Из-за чего? — И тут она резко поднимает на меня глаза. — Марина, только не говори мне, что ты его чем-то… довела.
Слово «довела» режет. Оно как будто автоматически назначает виноватой меня. И я понимаю: мама ещё не знает. Она даже представить не может, что «довела» я не скандалами. Не ревностью. Не тем, что «плохо готовлю». А тем, что начала путь к своей стройности.
— Мам, — говорю я и вдруг слышу, как у меня дрожит голос. — Ему не понравилось, что я худею.
Мама смотрит так, будто я сказала, что небо упало.
— Что значит «не понравилось»? — она моргает часто-часто. — Ты же для здоровья! Ты же… ты же молодец! Я же вижу… ты же…
Она застревает между «молодец» и «ты же», как машина в снегу.
— Он сказал, что я стала другая, — продолжаю я. — Что ему страшно. Что ему неудобно. Дома у меня все по режиму. Что… он «не узнаёт». И что ему «нужно подумать». А потом собрал вещи и ушёл к маме.
— К своей? — уточняет мама, как будто там есть другой вариант.
Я киваю. И мне становится одновременно стыдно и злость берёт. Не на Илью даже — на себя. За то, что всё ещё оправдываюсь внутри, как будто худеть — это преступление, а не попытка выжить.
Мама резко встаёт. Начинает поправлять полотенце на ручке духовки, хотя оно и так ровно. Потом снова садится. Потом снова встаёт. Её тело не знает, куда деть эмоции.
— Господи… — выдыхает она и вдруг смотрит на меня уже по-другому: как на женщину, у которой забрали опору. — Марина… но так нельзя.
Я жду, что она скажет: «Он дурак». Или: «Ты справишься». Или хотя бы: «Я с тобой».
Но мама делает то, что умеет лучше всего: пытается срочно починить мир, как сломанную молнию на куртке.
— Тебе надо его вернуть, — говорит она.
Я даже не сразу понимаю смысл фразы. Настолько она привычная, из того поколения, где муж — как холодильник: если перестал работать, надо не выбрасывать, а отнести в ремонт.
— Мам… — я улыбаюсь криво. — Кого вернуть? Человека, который ушёл, потому что я перестала быть удобной?
— Марина, ты не понимаешь, — мама говорит быстрее, будто если ускориться, то правда станет мягче. — Муж — это семья. Это опора. Ты же не одна должна… Тебе тяжело будет. Ты же… ты же столько лет с ним.
— А ему, значит, легко без меня, — говорю я. И голос у меня наконец становится ровным.
Мама сжимает губы.
— Ты просто… — она ищет слова. — Ты просто не доводи до крайностей. Ты худеешь — хорошо. Но надо же… по-человечески. Мужику тоже надо привыкнуть.
Я смотрю на неё и понимаю: мама сейчас говорит не про Илью. Она говорит про своё главное убеждение: «лишь бы не разрушилось». Ей страшно не то, что мне больно. Ей страшно, что семья — это не навсегда. Что можно уйти. Что можно остаться одной. Это её страх. И она пытается переложить его на мои плечи, чтобы самой не нести.
— Мам, — говорю я тихо, — я не хочу возвращать того, кто не захотел быть рядом, когда я впервые за много лет делаю что-то для себя.
Она смотрит на меня долго. И в её взгляде — то самое: любовь, тревога и старая, как мир, женская привычка терпеть.
— А как же… — шепчет она. — А вдруг ты потом пожалеешь?
Я не отвечаю сразу. Потому что у меня внутри тоже живёт этот вопрос. Он сидит между ребрами, как холодная монетка. Но я знаю одно: если я сейчас ради «вернуть» перестану идти туда, где я наконец начинаю нравиться себе — я пожалею точно.
Я отпиваю из кружки. Она уже тёплая, почти холодная.
И думаю: странно… я приехала за теплом без условий. И получила его — на минуту. А потом снова условия. Только теперь они называются не «пирожок», а «верни мужа».
И вот я сижу на маминой кухне, рядом пирожки, рядом лимон, рядом её тревога — и понимаю: мне предстоит не только худеть. Мне предстоит научиться выбирать себя так, чтобы никого не спрашивать разрешения....
Продолжение следует... Подпишись!
Вы читаете книгу "365 дней интервального голодания. Я учусь не заедать жизнь", автором которой является автор данного блога Татьяна К. Все персонажи вымышленные. Книга написана после похудения автором на 41 кг. на интервальном голодании. Данная статья является объектом интеллектуальных (авторских) прав в силу ст. 1255 Гражданского кодекса РФ и не может использоваться третьими лицами без указания ссылки на автора и источник заимствования."
Реклама. ООО «Яндекс Маркет», ИНН 9704254424; erid: 5jtCeReNx12oajxS29iQRui