Я ведь даже не поняла сначала. Жуют они. Папа огурец хрумкает, мама в заварнике чаинки ложкой гоняет. Звон такой... мерзкий. Цок-цок. Я еще с работы ехала, думала, ну, посидим. Пятница же. Купила торт в «Магните», тот самый, «Панчо», жирный такой, сладкий, но с приятной кислинкой. Дура. Лучше бы вина взяла. Или вообще мимо проехала.
Мы сидели на кухне. Знаете этот запах? Старой клеенки, жареного лука и «Корвалола» где-то на фоне. Вроде уютно, но при этом... давит.
Светка, сестра моя младшая, в телефоне залипала. Хихикала там чему-то. Прядь волос накручивала на наманикюренный палец. Гель-лак свежий, ярко-розовый. Кислотный прям. Вырвиглаз.
— Лена, добавки будешь? — мама спрашивает. Глаза прячет. В тарелку смотрит, будто там ответы на вопросы вселенной нарисованы.
— Не, мам, спасибо. Наелась.
И тут папа откладывает вилку. Вытирает усы салфеткой. Бумажной, дешевой такой, серой. Сминает ее в комок. И говорит. Буднично так. Будто погоду обсуждает.
— Мы тут с матерью посовещались. В общем. Дом мы перепишем на Свету. Ты и так хорошо устроилась в жизни. Квартира есть, машина, зарплата вон какая. А у сестры ничего. Ей нужнее.
И тишина... Только холодильник старый гудит. Ууууу-ууууу. Как самолет на взлете. У меня ложка из рук выпала. Прям в остывший чай. Брызги на скатерть полетели. Рыжие пятна сразу расплылись.
Смотрю на них. На маму. На папу. На Светку. А та даже телефон не убрала. Ухмыляется. Значит, знала. Заранее знала, зараза. «Устроилась», значит? «Хорошо»?
— Чего?.. — выдавила я. Голос чужой. Скрипучий.
В голове сразу карусель закрутилась. Кредит за мою «хорошую жизнь», который я пять лет грызла зубами. Отпуск раз в три года. В Анапе. А не на Мальдивах, как Светка любит. Вторая работа по выходным. Грыжа позвоночная от сидячки. Это, значит, «хорошо устроилась»?
— Ну а что ты так смотришь? — мама сразу перешла в оборону, голос повысила, нотками такими визгливыми, как всегда, когда виноватой себя чувствует. — Лен, ну имей совесть. У Светланки муж то есть, то нет, работает он за копейки. Ребенок маленький... ну почти, школа скоро. Куда им? А дача наша хорошая, подлатают, жить будут. Ты сильная. Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Я встала. Медленно так. Стул по полу скрипнул. Противно так, до зубной боли.
*****
В висках стучит. Бум-бум-бум. Давление, что ли? Или просто ярость? Вскипела.
— Сильная, значит? — спрашиваю.
Руки дрожат. Пришлось за спинку стула схватиться. Он липкий какой-то оказался, в лаке старом, который как смола уже разлагается.
Смотрю на Свету. Сидит. Бедняжка. Бедные родственники. Телефон последней модели, кстати. В кредит, наверное? Или «муж, который то есть, то нет» подарил? Ой, не смешите мои тапочки. «То есть, то нет» — это у нас Виталик. Виталик — свободный художник, блин. Типа ищет себя. Третий год на диване ищет, ага. Регулярно находит только пульт.
— В смысле новый телефон у тебя? — спрашиваю, киваю на стол. — Тринадцатый? Или какой там сейчас модный? Модель Pro Max? Камеры-то вон, как иллюминаторы.
Светка экран погасила. Перевернула телефончик. Лицом вниз. Оп. Быстро так.
— Ну... Виталик подарил. На годовщину.
— На какую годовщину? — у меня глаз задергался. Тик. Нервное это. — Вы ж сошлись без году неделя.
— На полгода! — взвизгнула. — И вообще, Лен, не считай чужие деньги. Это... эээ... некрасиво.
Мама сразу засуетилась. Чай снова подливает. Пар идет. Кружку мне пододвигает, ту, с отколотой ручкой. Любимую, блин.
— Доча, ну что ты начинаешь? Ну при чем тут телефон? Это ж мелочи. А жилье — это база. Фундамент. У тебя трешка. Ипотека, да, но ведь платишь же! Стабильно. Ты ж у нас кремень.
Кремень. Я прям чувствую, как этот кремень сейчас искру высечет. И полыхнет все вокруг к чертям.
— Мам, — говорю, стараюсь спокойно, дышу носом, вдох-выдох. — Квартира у меня в ипотеке. На двадцать лет. Я за нее отдаю ползарплаты. Я машину эту, на которой приехала, взяла, потому что на старой коробка сдохла. Тоже, кстати, в кредит. Я зубы лечить не иду полгода, коронку надо ставить, а денег жалко. Зато Светусику дом. А Света что? Света работала хоть день нормально? Не ноготочки пилила подружкам за «спасибо», а по графику? С утра до ночи?
— У Светы талант! — папа вступился. Кулаком по столу стукнул легонько. Хлеб подпрыгнул. Сухой уже кусок, черствый. — Она творческая личность. Ей трудно в... эээ... офисе твоем душном. И вообще. Мы всё решили. Дом строили мы? Мы. Наши силы, наши нервы. Кому хотим — тому и отдаем. А ты... Ты эгоистка, Ленка. Всегда такой была. Только о себе думаешь.
Вот оно. Приехали. Станция конечная. «Поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны». Эгоистка я, значит.
Это я-то? Когда папе операцию делали на глазах, кто платил? Пушкин? Виталик-художник? Нет, Ленка-эгоистка платила. Кто маме путевку в санаторий выбивал, с работы отпрашивался, документы эти возил через весь город по пробкам? Света? Света тогда была занята, у нее «депрессия» была осенняя. Хандрa, блин.
А теперь я, оказывается, «хорошо устроилась».
Я на сестру глянула. А она сидит, торт ковыряет. Выковыривает ананасы только. Бисквит оставляет. Мордашка довольная, сытая. Как у кошки, что сметану сожрала. И ведь ни слова не скажет. Ни «спасибо», ни «Лен, ну правда, так вышло». Нет. Она считает, это норма. Ей должны. Мир ей должен, просто за то, что она есть такая красивая.
Встала я. Ноги ватные. Как не родные.
— Ясно, — говорю.
Схватила сумку. Она тяжелая, там ноут рабочий. Кирпичи будто таскаю.
— Ты куда? — мама всполошилась. — Лен! А чай? А поговорить? Мы же... мы же как лучше хотели. Чтоб всем поровну было. Ну в смысле... по справедливости! У кого есть — тот делится. Это же по-христиански.
По-христиански. Ага. Щас.
— Спасибо за ужин, — буркнула я. Голос сел. Сиплый такой стал, как у вороны.
Развернулась и пошла. В коридоре темно, лампочка перегорела сто лет назад. Папа все поменять ленится. Или ждет, что я приеду и поменяю? Я ж «пробивная». Я ж «справляюсь».
Наступила в чей-то ботинок. Грязный, растоптанный. Виталика, небось. Пнула его. Легонько, но с душой. Он в стену отлетел. Бам. Приятно так стукнул. Аж от сердца немного отлегло.
Вылетела на улицу. Воздух хватаю ртом, как рыба на льду. Холодно. Ноябрь мерзкий, сырость эта, дождь моросит мелкий-мелкий, противный. Лицо мокрое сразу. Или это слезы? Да ну, бред. Плакать из-за дачи? Из-за грядок этих чёртовых?
Села в машину. Завела. Руки трясутся, ключ в замок еле попал.
А из окна, с третьего этажа, свет желтый. Теплый. Тюль там висит, которую я маме дарила на Восьмое марта. Тени двигаются. Сидят. Едят мой торт «Панчо». Чай пьют. Обсуждают, наверное, какая я истеричка. Психованная.
— «Дом на сестру», — передразнила я сама себя. Громко. В тишине салона прозвучало жутко. — «Ты сильная».
В зеркало на себя посмотрела. Тушь потекла под правым глазом. Панда. Уставшая. Морщины эти мимические... От нервов все.
Телефон блямкнул. Сообщение в Вотсапе. От мамы.
Смотрю. Фотография. Размытая, в расфокусе, палец чей-то в углу кадра.
Там остатки торта на тарелке и подпись: «Доченька, зря ты убежала. Очень вкусно. Света просила передать спасибо. Не дуйся, мы тебя любим. Приезжай на выходных, папа просил помочь картошку в подвал спустить, спина болит у него».
Спина болит. Картошку ему потаскать надо.
Я засмеялась. Прям в голос. До икоты. Так смешно стало, вот честно. Сюр какой-то. Дурдом «Ромашка».
Заблокировала контакт. И Светку заблокировала. Пальцы ледяные, по экрану скользят. В чёрный список. В бан.
Включила первую передачу. Машина дернулась, зарычала.
Поехали. Домой. В мою ипотечную берлогу.
Хорошо я устроилась? Да шикарно я устроилась.
Куплю себе сегодня вина. Дорогого. И выпью одна. За «устроившихся». А картошку пусть Виталик таскает. Он же творческий. Вот пусть творит. Грузчик — тоже, в принципе, искусство.
На газ нажала — и прочь со двора. И, знаете... Легче стало. Прям вот... как камень с плеч свалился. Такой огромный, размером с тот самый подаренный сестре дом.