Мое терпение с треском лопнуло.
Стою. Руки трясутся, вот реально, ходуном ходят. А на паркете... синее стекло. Мелкое такое, в пыль почти раскрошено. Моя кобальтовая ваза! Чешская! Мама еще из Праги везла, в далеком 86-м году, в чемодане между полотенцами прятала... Я на этот синий осколок смотрю, а в ушах шумит. Как будто давление скакнуло. Двести на сто.
Ирка, значит, стоит рядом. В пальто своем расстегнутом (ей жарко, видите ли!). Сумкой своей безразмерным баулом на пол плюхнула. И как ни в чем не бывало продолжает жвачку жевать. Чавк-чавк.
Глаза на меня поднимает. Невинные такие, голубые, тушь только чуть посыпалась. Ногой — раз! — и отодвинула самый крупный кусок под диван.
— Люсь, ну че ты застыла, как соляной столб? — выдает она. — Метелку неси. Я ж не специально, просто рука соскользнула.
Я воздуха в грудь набрала. Хотела сказать... про память. Про то, что я пылинки с неё сдувала. А Ирка махнула рукой так беспечно, только дешманские браслеты звякнули:
— Ну подумаешь, разбила. Она всё равно старая была, пылесборник. Сейчас модно минимализм, типа, пустые полки. Купишь в «Икее» прозрачную колбу за триста рублей. Еще спасибо скажешь, что от бытового хлама тебя избавили.
И тут она потянулась к моей сахарнице...
***
Нет, вы представляете?
Сахарницу! Я думала, я ее сейчас этим веником отхожу... Ну, короче.
Слушайте, это ж не первый раз. У Ирки, в принципе, по жизни так. «Святая простота», ага. Хуже воровства, честное слово.
Так, например, летом она платье моё взяла. Льняное. Дорогое, между прочим. На свадьбу к племяннице. Вернула через месяц. С пятном! Огромным, рыжим, от соуса какого-то или вина. Я смотрю на это пятно, у меня аж глаз дёргаться начал.
А она: «Ой, Люсьен, ну пардон. Не отстиралось. Зато погуляли классно! Да и фасончик устарел, тебя полнит, если честно. Выкинь, новое купим».
Меня! Полнит!
При том, что Ирка сама, ммм, скажем так, не Дюймовочка. Размер 50-й уверенный.
Но я тогда промолчала. Подруга же. Со школы дружим, типа.
А сейчас стою, веник этот сжимаю. Пальцы побелели.
А она плюхнулась в кресло (в уличной одежде!), ногу на ногу закинула, сапог грязный свисает.
— Люсь, чайку-то нальешь? У меня стресс, я же напугалась, когда оно грохнуло.
Это у неё-то стресс!
Смотрю на осколки. В них свет от люстры отражается. Красиво так блестит. Жалобно. Ваза стояла на комоде больше тридцати лет. Никому не мешала. Ирка просто решила «посмотреть поближе», есть ли клеймо на дне. Посмотрела, блин.
Внутри что-то щёлкнуло. Тихо так. Будто переключатель.
— Не налью, — говорю. Голос чужой, сиплый какой-то.
— Чего? — она жвачку перестала жевать. — В смысле?
— В коромысле, Ир. Иди домой.
— Ты че, обиделась из-за стекляшки? Люсь, ты нормальная вообще? Взрослая баба, а истерику...
Я даже слушать не стала.
Молча. Просто молча пошла в коридор. Открыла дверь. Ключом два раза провернула, замок щелкнул громко.
Соседская собака залаяла. На лестнице луком жареным воняет. Короче, обычный вечер.
Стою у открытой двери и жду.
Ирка встала. Красная. Пыхтит. Пальто запахивает нервно, пуговицу не ту застегнула.
— Ну и сиди со своими черепками! Психичка! Я к тебе, значит, со всей душой нараспашку, навестить, а ты из-за рухляди...
Вылетела. Дверью — бабах! Штукатурка посыпалась.
Я закрыла замок.
Присела на корточки. Начала собирать стекло. Крупные куски в совок, мелкие... пальцем провожу по паркету — колется. Порезалась. Кровь выступила, капелька маленькая, яркая.
Больно? Немного.
Но, знаете, как легко стало. В квартире сразу как будто воздуха больше. Тишина.
Никто не гудит, не поучает, вещи мои не хает.
А вазу... Жалко, конечно. Красивая была. Синяя-синяя как тяжелые, словно маслянистые глубины южного моря. Но Ирка права в одном — место освободилось. Только не для ширпотреба из «Икеи».
Для спокойствия.
Вот думаю, может, цветок туда поставить? Большой такой. Фикус.
Зато фикус точно не скажет, что я в этом халате толстая.
P. S. А у вас есть такие знакомые, которые гадость сделают, а потом говорят: «Я ж как лучше хотел!» или «Сама виновата»? Пишите, хоть успокойте, что я не одна такая «злая».