Утро началось не с кофе, а с выразительного стука кастрюль. Тоня, жена его школьного друга Витьки, гремела посудой так, словно объявляла о грядущем апокалипсисе.
Костя открыл глаза и уставился в серый потолок с желтым подтеком от соседей сверху. Старая раскладушка, на которой он ютился последнюю неделю, предательски скрипнула. Спина жутко ныла. В тридцать четыре года спать на кухне в «хрущевке» у друзей, поджимая ноги, — то еще удовольствие.
Он сел, растирая лицо руками. На часах семь утра. За стеной плакал Витькин младший сын, пятилетний Егорка, которому категорически не хотелось в садик.
Костя чувствовал себя лишней мебелью. Старым, ненужным шкафом, который жалко выкинуть, но и поставить некуда.
— Встал? — в дверном проеме показалась Тоня. Халат распахнут, на голове бигуди, в глазах — немой укор. — Витька уже убежал на смену. Там на столе бутерброд остался. Доедай, а то засохнет. И Кость... нам поговорить надо вечером. Мама приезжает из деревни, ну, ты понимаешь...
Костя кивнул, торопливо натягивая штаны.
— Я понял, Тонь. Я что-нибудь придумаю. Сегодня же.
Он соврал. Идти ему было некуда. Съемная «однушка» стала не по карману после того, как бывшая жена, воспользовавшись ловким адвокатом, оставила его без доли в их общей ветклинике. Клиника, в которую он вложил душу, теперь приносила доход ей и её новому «партнеру», а Костя... Костя остался с долгами по кредитке и чемоданом носков.
Он вышел в сырое октябрьское утро. Осень в этом году была злая: ветер пробирал до костей, швырял в лицо мокрую листву. В кармане пальто звякнула мелочь — на обед снова придется брать «Роллтон» и самый дешевый йогурт. Стыдно? Нет, чувство стыда у Кости давно атрофировалось. И вытиснилось животным страхом перед будущим.
Ветклиника «Четыре лапы», где он работал теперь обычным наемным терапевтом, пахла хлоркой, мокрой псиной и дешевым кофе. Это был его храм. Его убежище. Здесь он был не неудачником Костей, у которого нет своего угла, а Константином Андреевичем, доктором, который умеет нащупать опухоль кончиками пальцев и успокоить самую злобную овчарку одним лишь шепотом.
День тянулся как каучук. Кастрация двух котов, стрижка когтей истеричному пуделю, бесконечные прививки, осмотры, справки.
В час дня, когда Костя наконец заварил себе чай в ординаторской, в холле раздался грохот. Казалось, входную дверь вышибли с ноги.
— Где эти живодеры?! — раскатистый, поставленный голос перекрыл шум фена в грумерской. — Позовите мне главного! Сейчас же!
Регистраторша Леночка, бледная как моль, вжалась в стул.
Костя выглянул в коридор.
Посреди приемной стояла... королева в изгнании. На ней было черное драповое пальто в пол, явно дорогое, но потертое на рукавах, и широкополая шляпа с вуалью, неуместная во вторник днем, как фрак в «Макдоналдсе». Даме было хорошо за семьдесят, но держалась она так, будто за спиной у нее выстроился гвардейский полк.
В руках она сжимала переноску. Дорогую, кожаную, из тех, что покупали в «тучные нулевые».
— Женщина, у нас по записи... — пискнула Леночка.
— Я тебе не «женщина», милочка! — дама сверкнула глазами, подведенными ярким, почти театральным карандашом. — Моя Маркиза умирает, пока вы тут чаи гоняете! Коновалы! Убийцы!
Очередь из трех бабушек с кошками, пуделями и таксами испуганно притихла. Заведующий клиникой, трусоватый мужичок Петр Ильич, заперся у себя в кабинете. Он ненавидел скандальных клиентов.
Костя вздохнул, поставил кружку и вышел в «зону поражения».
— Добрый день, — он говорил тихо, но твердо. Так он обычно обращался к перепуганным волкодавам. — Не кричите, пожалуйста. Вы пугаете других пациентов. Что у вас случилось?
Дама резко повернулась к нему. На секунду Косте показалось, что она отвесит ему приличную пощечину. Ее лицо было покрыто слоем пудры, но сквозь «штукатурку» проступала смертельная бледность. Губы дрожали, а в глазах плескался не гнев — ужас. Дикий, первобытный ужас одинокого человека.
— Она не ест, — сказала она неожиданно севшим голосом. Весь пафос слетел, как шелуха с семечек. — Третий день не ест. Она просто лежит...
Костя осторожно взял у нее переноску. Она не сопротивлялась.
— Проходите во второй кабинет. Быстро.
Внутри переноски было плохо. Тяжелый запах ацетона ударил в нос. Белая персидская кошка лежала тряпочкой, шерсть свалялась в колтуны, нос сухой и горячий. Костя профессионально, но бережно вытащил животное на стол. Кошка даже не мяукнула, лишь безвольно свесила голову.
Дама стояла у двери, прижимая к груди кружевной платок. В ярком свете ламп было видно, что воротник ее блузки застиран до желтизны, а на пальце, где раньше, видимо, были крупные кольца, осталась только тонкая вдавленная полоска.
— Имя, фамилия, возраст животного, — дежурно спросил Костя, ощупывая живот кошки. Почки. Огромные, бугристые почки. Дело дрянь.
— Изольда Павловна. То есть я... я Изольда Павловна. А она Маркиза де... Маркиза, просто. Ей двенадцать лет.
В смотровом кабинете повисла тишина. Безмолвная пауза становилась невыносимой.
— Что с ней, доктор? Вы только не молчите! — голос Изольды сорвался на визг.
— Почечная недостаточность. Острая стадия, — Костя говорил прямо. Он не любил давать ложных надежд. — Обезвоживание сильное. Нужно срочно ставить катетер, капать, брать кровь. Прямо сейчас.
— Так делайте! Чего вы стоите?! — она снова включила «генеральшу». — Я заплачу! Сколько надо? Пять тысяч? Десять?
Костя посмотрел на её руки. Маникюр был сделан давно, лак облупился. Он знал этот типаж. Пенсионеры, которые готовы отдать «гробовые» деньги за единственное живое существо рядом.
— Для начала — анализы и капельница. Это тысячи две. Дальше посмотрим.
Два часа Костя колдовал над кошкой. Маркиза стоически терпела иголки. Изольда Павловна сидела на кушетке с прямой, как струна, спиной, и не сводила глаз с питомицы.
Когда кошка наконец приподняла голову и лизнула мокрый нос, Изольда всхлипнула. Громко, некрасиво, шмыгнув носом.
— Жить будет? — спросила она.
Костя закончил бинтовать обритую для манипуляций лапу и вытер пот со лба.
— Кризис сняли. Но, Изольда Павловна, вы должны понимать. Это хроническое. Почки не восстановятся. Ей нужны ежедневные капельницы минимум две недели. Строгая диета. И... — он замялся. — За ней нужен уход, как за младенцем.
Она кивнула, доставая из сумочки потертый кошелек.
— Я буду возить. Каждый день буду. Выпишите мне пропуск... или талончик, что у вас тут дают.
— Ездить придется аккуратно. Ее нельзя трясти, нельзя переохлаждать. Машина есть у вас? — спросил Костя, заполняя карту.
Изольда замерла. Её пальцы, перебирающие купюры, остановились.
— Машины... нет. Я вызывала такси, — она скривилась, будто проглотила лимон. — Этот хам, водитель... Он включил какой-то тюремный шансон. А когда Маркизу стошнило, он... он обложил меня матом и высадил за квартал отсюда! Сказал, что я испачкала ему салон! Я шла пешком. С переноской.
Она посмотрела на свои модельные туфли, перемазанные осенней грязью. Взгляд её снова стал жестким, колючим.
— Я больше не сяду в такси к этим дикарям. Я не для того пятьдесят лет отдала культуре, чтобы меня оскорблял какой-то извозчик!
— Но на автобусе вам нельзя, — мягко возразил Костя. — Сквозняки...
— Значит, вы, — она посмотрела на него в упор. Не попросила, а утвердила факт.
— Что я? — опешил Костя.
— Вы будете к нам ездить. Или возить нас. У вас глаза добрые. И руки не дрожат.
Костя горько усмехнулся.
— Изольда Павловна, я работаю по сменам. И вызова на дом у нас стоят в три раза дороже. А своей машины у меня нет, служебная занята.
— Вы не поняли, — она подошла к столу вплотную. От нее пахло старинными духами «Красная Москва», нафталином и... корвалолом. Странный, тяжелый запах одиночества. — Мне плевать на вашу клинику. Я нанимаю вас частным образом. Вы ветеринар? Ветеринар. Кошка вам доверяет. Вы же видели, она даже не зашипела!
— Женщина, послушайте... — устало начал Костя. Он хотел домой. Точнее, туда, где он спал.
— Молодой человек, — перебила она ледяным тоном, — вы смеете отказывать даме в бедственном положении? Я заплачу. У меня большая пенсия. Генеральская. И квартира в центре. Условий у меня немного: привозить нас, капать, увозить. Плачу наличными, день в день.
Костя хотел отказаться. Послать эту сумасшедшую бабку лесом, вернуться на раскладушку, слушать ворчание Тони...
Стоп.
Тони.
Тоня сказала, что мама приезжает завтра. Завтра вечером его попросят с вещами на выход.
Он посмотрел на часы. В кармане было сто рублей мелочью. До зарплаты еще десять дней. Съемной хаты нет.
Он поднял глаза на Изольду. Она стояла, гордо задрав подбородок, но рука, сжимавшая ручку сумочки, мелко-мелко тряслась. Ей было страшно. Страшно не за себя… За кошку.
Это было единственное существо, которое удерживало её на плаву в этом мире. Как и работа удерживала на плаву Костю.
— Где вы живете? — глухо спросил он.
— Улица Ленина, дом с башнями. Квартира двадцать семь, — отчеканила она, видя, что жертва попалась на крючок. — Но учтите, юноша. У меня требования. Обувь снимать в тамбуре. Руки мыть с хозяйственным мылом. Громко не разговаривать. У меня мигрени.
— Я согласен возить вашу кошку, — перебил ее Костя. — Но есть проблема.
— Какая еще проблема? Мало денег? Назовите сумму.
— Нет, — Костя поправил халат, чувствуя, как краснеют уши. — Дело не в деньгах. Мне... Мне просто сегодня некуда будет вернуться, после того как я отвезу вас домой.
Изольда Павловна удивленно приподняла выщипанную бровь. Она окинула его цепким взглядом, сканируя: потертые джинсы, усталое лицо, чистые, но обветренные руки ветеринара.
В её глазах на секунду мелькнул какой-то сложный расчет. Она медленно застегнула пуговицу на пальто.
— Некуда вернуться, говорите? — протянула она, и в голосе появились нотки торга. — Что ж. В моей квартире четыре комнаты. Одна из них — бывшая детская, сейчас там склад, но диван имеется.
Она выдержала театральную паузу.
— Вы везете нас сейчас домой. Ставите Маркизе вечерний укол. А я... я подумаю, позволить ли вам остаться на ночь. Но учтите: храпите — вылетите на улицу вместе с тапками. Машина у входа?
Костя посмотрел на спящую кошку. Посмотрел на взбалмошную старуху. И кивнул.
— Такси у входа. Я вызову. За мой счет.