– Ну и зачем ты соседку слушала, а не меня? – тихо спросил Павел и бросил папку с бумагами на стол. – Ты знаешь, сколько лет мы это всё тянули? И я тебе ни разу не соврал. Ни разу! А ты – поверила этой бабке из подъезда?
Марина сидела на стуле у кухонного стола. В горле ком. В голове одна мысль: «Опять я крайняя».
Она перевела взгляд на документы. Дарственная. На квартиру. На имя его дочери от первого брака.
* * * * *
Марине было пятьдесят два, Павлу – пятьдесят пять.
Оба – второй брак. Она – медсестра в поликлинике, он – водитель автобуса в автопарке. Познакомились поздно, жили скромно, но дружно. Или так казалось.
У Марины был взрослый сын, Дима, жил с женой в другом городе. У Павла – дочь Лера, двадцать лет, училась на платном отделение. Девочка из тех, что «папа, дай». Марина её видела пару раз, когда Лера приезжала за деньгами. Молча смотрела в телефон, молча ела, молча уезжала.
Квартиру, где они жили, получала когда‑то первая жена Павла по обмену ещё в девяностые. Двушка в панельке, пятый этаж без лифта. После развода суд отдал половину Павлу, половину – ей. Первая жена уехала в деревню к матери, свою долю продала Павлу по символической цене – лишь бы разойтись по‑хорошему.
Они с Мариной сделали тут ремонт «на троечку»: линолеум постелили, обои под покраску, на кухне старый стол с облезлыми ножками. И жили. Коммуналку пополам, продукты пополам, у кого аванс – тот в «Пятёрочку» и бежит.
– Хорошо хоть не по съёмным, – говорила Марина подругам. – Своя крыша над головой – это главное.
Она свято верила: квартира – Павлова, но жить они будут тут вместе до старости. «Куда он денется?».
Соседка, Валентина Петровна, жила дверью напротив. Пенсионерка, бывший контролёр автобусов. Всё про всех знала. Марина вечно махала рукой:
– Баба Валь, меньше бы вам сериалов смотреть.
Но общались они нормально: то солью поделятся, то про давление пожалуются.
Пока однажды Валентина Петровна не поймала Марину у подъезда:
– Мариш, ты чего одна всё сумки тягаешь? Твой что, опять на смене?
– Да, на автобусе сегодня вторая смена, – вздохнула Марина, поправляя пакет с картошкой. – Что делать, работа такая...
– М‑м, – протянула соседка. – А к нему вчера дочка его приезжала.
– Лера? – удивилась Марина. – А я и не знала.
– А ты бы и не узнала, – фыркнула Валентина Петровна. – Они ж тихонечко, пока тебя нет. Час сидели, шептались, бумаги какие‑то смотрели. Я в глазок видела, как она из подъезда выходила – довольная такая. Прям светится. Не иначе, папа ей квартирку обещал.
Марина усмехнулась:
– Ну конечно. Он мне бы первым делом рассказал. Мы всё обсуждаем, он у меня… – она запнулась. Наврала. Не всё. Деньги он обсуждал тяжко, не любил муж, чтобы его «контролировали».
– Ты, Мариш, без обид, – продолжала соседка. – Но ты ему кто? Вторая жена. А дочке он обязан. У нас вон Танькин бывший тоже долю своей новой переписал, а старая как узнала – так с инфарктом в больницу угодила. Сейчас судится. Ты хоть в бумажки иногда заглядывай, а то останешься на старости лет… сама знаешь где.
Эти слова прилипли к голове.
Вечером она осторожно спросила:
– Паш, Лера приезжала вчера?
Он моргнул:
– Откуда знаешь?
– Соседка сказала, – пожала плечами Марина. – Чего приезжала‑то? Всё нормально?
– Да так, – Павел отвернулся к плите, помешивая суп. – Приехала, поплакалась. С общаги выселяют. Хотела, чтоб я ей помог. Я сказал – подумаю. Всё.
Марина сжала губы. Хотелось спросить: «А про квартиру вы не говорили случайно?». Но язык не повернулся.
«Не начинай, – сказала себе. – Устал человек, день тяжёлый. Потом как‑нибудь».
Потом не наступило. Павел, наоборот, стал чаще задерживаться. То на подработке, то «с мужиками в гараже», то «планерка, начальник мозг выносит».
Валентина Петровна не отставала:
– Вчера опять его дочка приходила, – шептала она в подъезде. – С пакетом. Может, документы носит? Ты смотри, Мариш. Сейчас всё быстро делается. Раз – и ты тут уже никто.
* * * * *
Марина, разбирая бельё в шкафу, случайно наткнулась на конверт. Обычный, белый, между полотенцами. Внутри – какие‑то распечатки. Она, медсестра, знала: в чужие бумаги лучше не лезть. Но там чёрным по белому было написано: «Росреестр. Выписка из ЕГРН».
Руки сами дрогнули. Она развернула.
Собственник квартиры: Иванов Павел Сергеевич. Всё как было. Никакая Лера там не появилась. Никаких дарственных. Никаких долей. Марина выдохнула.
«Вот тебе баба Валь и “бумажки”, – подумала она. – Накрутила меня. Старею, уже чужим словам верю больше, чем мужу».
Вечером она даже хотела извиниться перед Павлом за свои подозрения. Но не успела.
– Слушай, Марин, – начал он за ужином, ковыряя макароны. – Тут так… В общем, я Лере пообещал помочь с жильём. Немножко. Комнатку снять, пока она учится.
– Ну это нормально, – кивнула Марина. – Дочери помогать – это святое. Сколько надо?
Он замялся:
– Не деньгами. Я подумал… Мы же не вечные. Квартира всё равно кому‑то останется. Я… э‑э… сходил к юристу. Хочу оформить завещание на Леру.
Марину как кипятком облили.
– В смысле – завещание? – она поставила вилку. – А я?
– А что ты? – Павел пожал плечами. – Ты ж не останешься на улице. У тебя Димка, у него своя семья, свой угол. Ты же всегда говорила: «На сына надеюсь, а не на мужа».
– Паш, ты серьёзно? – она смотрела на него, не узнавая. – Я здесь десять лет живу. Коммуналку плачу, еду, ремонт делала. Я тут каждую трещинку знаю. А ты спокойно хочешь оставить меня… чужой дочери?
– Лера не чужая, – раздражённо ответил он. – Это МОЯ дочь. А ты – моя жена. Жены приходят и уходит, а дети остаются на всю жизнь.
Фраза ударила буквально физически. Марина даже рукой за край стола ухватилась.
– То есть я – приход‑уход, – медленно произнесла она. – А Лера – навсегда. Так получается?
– Да не накручивай, – махнул он рукой. – Жить мы всё равно будем вместе. Просто по закону квартира после меня уйдёт Лере. Тебе всё равно к сыну потом. Или ты думаешь одна тут доживать?
Марина встала, не доев.
– Понятно, – сказала она. – Спасибо, что предупредил.
Дальше шло затишье. Павел ходил по нотариусам, обсуждал с кем‑то по телефону, Марина делала вид, что ей всё равно.
– Ты уже всё решила, да? – как‑то спросила подруга по телефону. – Будешь терпеть?
– А что я могу? – горько усмехнулась Марина. – Квартира не моя, бумажек у меня нет. Пойду в суд – засмеют. Да и… люди осудят. Скажут: «Вторая жена хочет отнять у ребёнка последнее жильё».
Ночами она смотрела в потолок и думала: «Кому я нужна старой? К сыну с его семьёй приживалкой пойду? Или так и буду жить в квартире, которая уже не моя?»
* * * * *
Вечером зазвонил домофон. Марина открыла, не спрашивая – думала, Павел ключ забыл. Но в дверях стояла Лера. С рюкзаком и чемоданом.
– Здравствуйте, – холодно сказала она. – Папа дома?
– Нет, – растерялась Марина. – А что случилось?
– Меня из общаги выгнали, – безэмоционально произнесла Лера. – Я теперь к вам переезжаю. Папа сказал, это теперь это и моя квартира тоже. Покажете пожалуйста, где я буду жить?
У Марины перехватило дыхание.
– В смысле – «твоя квартира»? – переспросила она. – С чего это вдруг?
Лера достала из рюкзака бумагу. Потрясла перед лицом Марины:
– Вот. Завещание. Папа оформил. После его смерти квартира моя. А раз моя – значит, и сейчас могу тут жить. Я ж не чужая. Я – наследница.
Марина взяла бумагу. Сухие строки: «Завещаю принадлежащую мне на праве собственности квартиру… дочери… Ивановой Валерии Павловне». Подписи, печати.
«Вот оно что», – подумала Марина. – «Не просто бумажки смотрели. Уже всё сделали. А меня поставили перед фактом».
Она медленно подняла глаза:
– Лера, а кто тебе сказал, что ты прямо сейчас можешь вселяться?
– Папа, – упрямо ответила та. – Сказал, если тётя Марина начнёт бузить, чтоб я ему звонила. А вы, – она смерила Марину взглядом, – вообще тут никто, по закону. Вы в завещании не значитесь.
Какое‑то время они молча смотрели друг на друга. В коридоре между ними стоял чемодан. Соседская дверь приоткрылась, Валентина Петровна вытянула шею, как цапля.
«Сейчас или никогда», – мелькнуло у Марины.
Она выдохнула и сказала твёрдо:
– Знаешь что, Лера. Закрой, пожалуйста, дверь с той стороны.
– В смысле? – девчонка не поняла.
– В прямом. – Марина взяла чемодан и выставила его на лестничную площадку. – Пока я жива и прописана в этой квартире, ты будешь приходить сюда только тогда, когда я или твой отец тебя пригласим. Это наш с ним дом. И пока еще не твоя собственность. Завещание вступает в силу после смерти. А папа, как видишь, вполне себе жив и здоров.
Лера дернулась:
– Вы не имеете права! Я позвоню папе! Он вам устроит!
– Звони, – Марина пожала плечами. – Заодно спроси у него, почему он решил, что я буду жить на чемоданах в квартире, за которую я столько лет платила.
Она захлопнула дверь, оставив девчонку на площадке, и повернулась ключ два раза. Сердце стучало до боли в висках.
Через пять минут зазвенел телефон. Павел.
– Ты что устроила?! – завопил он. – Почему Леру не пустила? Она с чемоданом на лестнице стоит!
– Потому что я не готова жить с «наследницей», которая меня здесь за человека не считает, – ровно ответила Марина. – Лера мне сказала: я здесь никто. Завещание есть, она наследница, имеет право. Пока я жива – такого не будет!
– Да ты с ума сошла! – кричал он. – Это МОЯ дочь! Я что, не могу ей помочь?!
– Можешь, – согласилась Марина. – Сними ей комнату. Купи жильё. Вариантов много. Но за мой счёт, за счёт моего спокойствия и моей старости я больше никому жить не дам.
– Ты шантажируешь меня моей же квартирой?! – истерил он.
– Нет, Паш. – Она вдруг почувствовала странное спокойствие. – Это ты десять лет жил со мной, ел мой борщ и копил на квартиру… для другой! Я просто наконец‑то перестала делать вид, что это всё не нормально.
Ночью Павел не пришёл. Утром Марина пошла в поликлинику, как ни в чём не бывало. Пациенты, давление, рецепты – жизнь вокруг продолжалась.
В обед к ней зашла подруга из регистратуры:
– Там твой на лавочке под окнами сидит, курит, как паровоз.
Марина вытерла руки от спирта и вышла.
Павел стоял, опершись о дерево, лицо помятое.
– Поговорим? – спросил.
– Поговорим, – кивнула она.
Они сели на лавочку. Мимо ходили бабки с тележками, дети гоняли мяч.
– Ты меня поставила перед выбором, – начал он. – Или ты, или дочь.
– Нет, Паш. – Марина посмотрела ему в глаза. – Это ты меня перед выбором поставил раньше. Оформил завещание втихаря. Сказал дочери, что это её квартира. А мне оставил роль тётки, которую можно выкинуть за дверь, когда она надоест.
Он сжал кулаки:
– Я не собирался тебя выкидывать. Мы бы жили вместе, как жили.
– До первого скандала, – усмехнулась она. – Лера уже вчера дала мне понять, где теперь моё место. Ты правда думаешь, что с такой «наследницей» я доживу до пенсии спокойно?
Он замолчал. Потом глухо сказал:
– Я боюсь остаться один. Если я тебя обижу – ты точно уйдёшь. А мне… мне куда?
Марина устало вздохнула:
– Мне тоже некуда! Я тоже боюсь. Я тоже не девочка. Но жить в доме, где мне уже заранее приготовили роль лишней – я не буду.
Она достала из сумки маленький блокнот, куда вечерами записывала расходы.
– Смотри, – раскрыла на нужной странице. – Коммуналка. Еда. Лекарства твоей матери. Ремонт санузла. Я всё это платила вместе с тобой. Моя доля в этой квартире – не по бумажкам, а по жизни. Если ты хочешь, чтобы после твоей смерти я оказалась на улице, а Лера здесь царицей – это твой выбор. Но тогда я уйду сейчас. Пока еще .могу сама чемодан собрать.
Он смотрел на цифры и молчал. Долго.
Потом тихо сказал:
– Что ты хочешь?
– Два варианта, – спокойно ответила Марина. – Либо ты отменяешь завещание и мы вместе идём к юристу и составляем новое – честное. Чтобы мне было где жить до смерти. Либо я подаю на развод, забираю свои вещи и еду к сыну. И живите с Лерой как хотите.
Он сжал блокнот так, что помялись листы.
– Ты знаешь, что Лера тогда меня возненавидит? – хрипло спросил. – Скажет, что я её бросил.
– Она уже нас ненавидит, – пожала плечами Марина. – Она вчера смотрела на меня, как на врага. Хотя я ей ничего плохого не сделала.
Павел выдохнул:
– Дай мне время.
– Времени у нас и так было десять лет, – устало сказала Марина. – Даю неделю. Потом я начинаю поковать коробки.
Через три дня он принёс ту самую папку с бумагами и бросил на стол.
– Я отменил завещание, – глухо сказал. – Сделал другое. На тебя. Пожизненное проживание и наследование. Лера… Лера в ярости. Сказала, что я променял родную дочь на «чужую тётку».
Марина глянула на документы. Юридические формулировки, печати. Всё по‑настоящему.
– Паша, – тихо сказала она. – Это твой выбор. Я тебя не заставляла?
– Заставила, – горько усмехнулся он. – Тем, что впервые за столько лет поставила мне условие. Раньше ты моим решениям не перечила. А тут – бац. Я даже не знал, что ты на такое способна.
– Я сама не знала, – честно ответила Марина. – Пока соседка пальцем не ткнула. Как бы мы к ней ни относились, но если б не её шёпот, я бы так и сидела спокойно до того дня, когда Лера принесла бы чемодан.
Он усмехнулся:
– Ну да. - Пауза. – Мариш… Ты меня простить сможешь?
Она посмотрела на него долго. Там было и жалость, и усталость, и какая‑то новая твёрдость.
– Жить дальше – смогу, – сказала она. – А забыть – вряд ли. Это уже между нами всегда будет стоять. Как твоя Лера в дверях с чемоданом.
С Валентиной Петровной Марина потом пересеклась в подъезде.
– Ну что, Мариш, я ж тебе говорила, – важно заявила та. – Чуть не проморгала всё.
Марина устало улыбнулась:
– Говорили, – кивнула. – Только вы мне ещё и семью чуть не развалили со своими «видела в глазок».
– Так я ж из лучших побуждений, – обиделась соседка.
Марина шла по лестнице и думала: «Вот с такими союзниками и врагов не надо».
Теперь у неё была не только квартира. Но и муж, который разругался с дочерью из-за чего сильно переживал. И падчерица, которая, считает ее врагом и поклялась оспаривать завещание в суде до последнего Марининого вздоха.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...