1946 год. Уже который год Лида завидует своей двоюродной сестре. Кажется, у той есть всё. Всё то, о чём сама Лида тайно мечтает. Деревня в Восточной Сибири уже год неторопливо, размеренно дышала, залечивая раны после страшных и голодных лет Великой Отечественной. И в доме Сверидовых теперь всё чаще раздавался смех — звонкий, беззаботный.
Люди понемногу учились радоваться, и светлых дней в их жизни становилось всё больше. А самой счастливой, казалось, была Наденька Сверидова, которой только-только исполнилось двадцать семь. Её муж, Прохор, вернулся с фронта живым и невредимым. Медали на его груди сияли, будто отполированное солнце, а в глазах светилась тихая гордость победителя. Не давая себе и дня на отдых, он сразу же включился в работу, став бригадиром в колхозе. Целыми днями, от зари и до темноты, он пропадал в полях вместе с другими — в основном с женщинами да подростками, ведь война безжалостно скосила многих мужей и отцов. Трудились, не жалея сил, не разгибая спины. И усилия их не пропали даром: амбары понемногу наполнялись зерном, погреба перестали пустовать. Разумеется, заслуга была не одного Прохора, а всего села, что выстояло и поднялось.
И хотя боль утрат ещё жила в сердцах, порой слышалась где-то во дворах задорная гармонь, встречая запоздало вернувшегося с войны друга, брата или сына. Надя и впрямь чувствовала себя на вершине блаженства. В доме есть еда, мать её, Дарья, жива-здорова, муж дома. Шестилетний Алёшка, родившийся перед самой войной, резвился во дворе. А теперь она ждала и второго ребёнка. О чём было грустить? Казалось, вся печаль осталась в прошлом.
Но не всем в деревне жилось так же светло. Лида, двоюродная сестра Нади, ютилась в старой, покосившейся избе вместе со своей матерью Аглаей и невесткой покойного брата, Настей. Мужа её, Александра, арестовали ещё до войны, и он сгинул где-то в лагерях. Детей у них не случилось, а всё небогатое имущество конфисковали. Саму Лиду, после приговора мужу, исключили из колхоза, и теперь она перебивалась случайными подработками. Лишь старая Аглая гнула спину на общих полях — её-то не коснулась опала зятя.
— Вот ведь Натьке повезло, — вздыхала Аглая, поглядывая на крепкий, крытый свежей дранкой дом племянницы, на крыше которого как раз в это время Прохор, зажав в зубах гвозди, прилаживал очередную доску. — И с мужиком-то ей какое счастье выпало. И с войны вернулся, и уважением в селе пользуется. А мы тут… как былинки на ветру. Сегодня держимся, а завтра — кто знает…
Лида молчала, слушая мать, но в глубине её души поднималась и плескалась горькая, едкая волна. Она видела, как Прохор нежно обнимает Надю за плечи, как смеётся, подкидывая на руках Алёшку. И чем больше она видела этих простых, таких недоступных для неё картин, тем сильнее сжималось в груди. Почему? За что судьба обошлась с ней так сурово? Она вспоминала, как в день их с Сашей свадьбы пришли за ним, как слушала приговор, чувствуя, как подкашиваются ноги, как потеряла ребёнка в тот же день, когда её выгнали из колхоза и отобрали их дом в счёт «моральных издержек». Как ненавидела она тогда своего мужа за ту роковую глупость — за двух украденных на ферме поросят, которых он решил сбыть в городе. Из-за этой жалкой выгоды он пустил под откос всю их жизнь. А тут Надя… И мужем счастлива, и сына родила, и Прохор живой с войны пришёл, и второго ребёнка ждёт.
— О чём задумалась, а? — окликнул её голос матери.
— Ни о чём, мама, — отозвалась Лида, а потом, будто спохватившись, добавила: — Это ж хорошо, что у Нади всё ладится. Что счастлива она. Пойдём-ка домой.
Они пошли к своей избе, и вдруг Аглая, уже заходя во двор, тихо, словно про себя, проговорила:
— Тебе бы такого мужа, как Прошка. Ах, как бы я хотела видеть тебя его женой… Всё Натьке да её матери легко давалось, по мановению руки. А нас жизнь только и знает, что бьёт да пинает. И нищета, и смерть твоего отца, и арест Саши, и твой выкидыш, и дом отобрали… А потом ещё и Егорушку, брата твоего, на войне убили. А этим хоть бы что — словно ромашки на солнышке цветут.
На крыльце, штопая рубашонку своему шестилетнему сынишке, сидела Настя, вдова покойного брата Лиды.
— Коли счастливой быть хочешь, так и борись за своё счастье, — негромко бросила она, не поднимая глаз от работы.
— Вы с ума посходили, что ли? — округлила глаза Лида. — О каком счастье речь? Муж у сестры уводить, что ли, предлагаете?
— Тоже мне сестра, — фыркнула Настя. — Не такая уж она тебе и кровная. Мой покойный муж на твоей тётке женился, когда та овдовела, а Надька у неё двухлетней была. Так что не родня она нам по крови.
— А чего печься о посторонних-то? — вспылила Лида. — Может, по крови и не родня, да росли мы вместе, всегда сёстрами считали!
— Ну тогда выходи за Игната, с которым путаешься, — ещё тише прошептала Настя, когда Аглая скрылась в сенях. — Будешь трём его ребятишкам мамкой. Вот тебе сразу и куча детей.
— Ещё чего! И не подумаю на себя такой груз взваливать.
— А ты потише, мать не услышала бы. Ну тогда и оставайся одна. Можно подумать, мы с тобой завидные невесты, и мужики к нам в очередь выстроились, — фыркнула Настя. — Бабий век и так короток, а уж теперь, когда мужских-то рук в селе по пальцам перечесть, о женской доле только мечтать и остаётся. У меня хоть Васька есть, он вырастет, семью создаст. А у тебя никого. Так и будешь до седых волос на чужих детей заглядываться.
Каждое слово невестки резало по живому, будто острый нож. Но, как ни горько было это признать, Лида понимала: в этой жестокой правде была своя неумолимая логика.
— Пойдём-ка в дом, покумекаем, — только и сказала она, тяжело вздохнув.
— Прохор, милок! — окликнула его Аглая, завидев, как он идёт мимо их забора. — Не поможешь ли старухе? Забор-то наш совсем развалился, да ещё корова его подшибла. Ты у нас мастер на все руки.
— Какая уж вы старуха, тётя, — устало улыбнулся Прохор. — Я бы с радостью, да сил нет. Шибко устал. Там, гляжу, работы немного. Забегу как-нибудь в выходной.
Прохор, по натуре своей не умевший отказывать людям в помощи, уже было собрался согласиться, но вспомнил: в ближайший выходной он с Надюшей на ярмарку собрался, поросёнка продать да ткань на пелёнки прикупить — ведь через два месяца в доме должен был появиться новый человек.
— Я сегодня, коли пораньше с поля освобожусь, зайду, — пообещал он, хотя чувствовал смертельную усталость. Третий день к ряду в поле, от зари до заката, а порой и до глубокой ночи. Дела было невпроворот.
Слово своё он сдержал. Выпустив бригаду пораньше, к шести вечера он уже был у покосившегося забора Аглаи. Работа оказалась нелёгкой: штакетник трухлявый, гвозди ржавые и гнулись. Хоть вечер и наступал, солнце ещё припекало немилосердно. Аглая, будто между делом, то и дело подносила ему глиняную кружку.
— Пей, Проша, пей, чай. Устал шибко, а это устаток снимает. Надька-то небось по стаканчику в праздник выдаёт, — приговаривала она, подливая снова и снова.
Прохор, измученный жарой и работой, не заметил, как выпил лишнего. И вправду, в первое мгновение стало будто легче. А когда последний колышек был вбит, он присел на траву, и навалившаяся усталость смешалась с хмельным дурманом, окутав его свинцовой тяжестью.
— Пойду-ка я домой, — пробормотал он заплетающимся языком, чувствуя, что ещё немного — и сон смоет его совсем.
— Да куда уж тебе, родной, — засуетилась Аглая, беря его под локоть. — Совсем выбился из сил. Пойдём ко мне, в дальнюю горницу, приляжешь. Я Настю или Лиду к Надюхе тотчас пошлю, скажем, чтоб не волновалась.
Он хотел возразить, что Надя будет беспокоиться, но ноги сами понесли его за старухой в низкие, темноватые сени. Мысли путались, а тело безумно хотело одного — упасть и заснуть.
— Ложись, ложись, милок, — настаивала Аглая, подводя его к узкой кровати в горнице. — Негоже тебе по селу шататься. Завтра ещё языки развяжешь — видали, мол, бригадира пьяным.
Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и рухнул на постель, проваливаясь в глубокий, беспамятный сон.
Аглая, хитрая усмешка тронула её беззубый рот, поспешила найти дочь. Лида, увидев спящего на своей кровати Прохора, почувствовала, как сердце заколотилось в груди часто-часто. Не говоря ни слова, она надела чистую ночную сорочку и легла рядом, осторожно, чтобы не разбудить. Аглая же, удовлетворённо кряхтя, вышла и притворила дверь.
Надю, измученную долгим ожиданием, охватила тревога. Решив наведаться к тётке, она вошла в тёмные сени и услышала приглушённый шёпот.
— Прохор устал, Наденька, — вышла к ней Настя, блокируя проход в горницу. — Спит он. Завтра утром домой воротится.
— А чего это он у вас спит? Своего дома нет? — насторожилась Надя.
— Умаялся совсем, — вступила в разговор Аглая, сидевшая за столом. — Пашет в поле, как вол. Вот я его самогонком и подкрепила немного, он и разморило его. Ты не серчай, милая.
— Он пил? — возмутилась Надя.
— Чуток, для сугреву. Прости, дура старая, привыкла — мужику во время работы поднести.
Надя рассердилась, но подумала: пусть уж лучше отсыпается тут. Даже жалость шевельнулась: бедный, совсем загонял себя. Но ей захотелось его увидеть, убедиться, что всё в порядке. Отстранив Настю, она тихо толкнула дверь в горницу и замерла на пороге, будто получив удар обухом по голове.
На кровати, рядом с безмятежно спящим Прохором, лежала Лида в ночной сорочке. Услышав скрип, та открыла глаза, встретилась с Надиным взглядом, в ужасе ахнула и потянула на себя простыню.
— Лида… — только и вырвалось у Нади, а голос звучал чужим, прерывистым. — Что… что это?
Она бросилась к кровати и резко дёрнула простыню на себя. Лида лежала, прикрываясь лишь тонкой тканью сорочки. Прохор же спал в одних портках.
— Прохор! — крикнула Надя, и её крик наконец разбудил мужа.
Тот сел, протирая глаза, смотря на жену ничего не понимающим, затуманенным взглядом.
— Что здесь происходит? — пробормотал он, повторяя её вопрос.
— Это ты спрашиваешь, что происходит?! — голос Нади сорвался на истерический шёпот. — Ты… с моей сестрой?! Да как вы посмели?!
Лида разрыдалась, закрывая лицо руками.
— Не кричи, Надя! Я… я не хотела… Так вышло…
— Вышло?! — Надя метнулась к ней, сжав кулаки, но живот, большой и тяжёлый, удержал её порыв. — Ты змея подколодная! Позавидовала моему счастью и решила его растоптать!
В комнату вбежала Аглая, изображая крайнее изумление.
— Ой, мать-заступница! Надька, да что такое? На Лидку-то зачем с кулаками?
— Тётя, я сам ничего не понимаю, — бормотал Прохор, бледный как полотно, схватившись за голову. — Не помню, как лёг… Сморило меня…
— Не помнишь, — с ледяным презрением сказала Надя, глядя на него. — А я помню, как ты клялся мне в любви, как обещал быть рядом до гроба. И вот… вот оно, твоё слово!
Не в силах больше ничего видеть и слышать, она, рыдая, выбежала из избы. Прохор, ошеломлённый и растерянный, попытался броситься вслед, но Аглая ловко преградила ему путь.
— Оставь, Проша, пусть остынет, побудет одна. Погуляй пока.
— Может, вы, тётя, расскажете, — голос Прохора дрогнул от сдерживаемой ярости, — как так вышло, что Лида со мной в одной постели оказалась? Я пьян был в стельку, ничего не соображал!
— А мы тебя, милок, в дом завели, спать уложили, — запричитала Аглая. — А ты, видать, во сне-то бредил, да Лиду к себе приворожил, давай ей в любви признаваться, что давно, мол, на неё глаз положил…
— Не может этого быть! — рявкнул Прохор. — Я Надю люблю, а Лида мне как родная сестра! Ты что же, вруньей меня выставляешь?
Он больше не слушал её оправданий. Тяжело покачав головой, он вышел, поражённый до глубины души чудовищной, нелепой несправедливостью случившегося. Неужели из-за этого пьяного бреда, из-за этой тёмной интриги он может потерять всё, что для него дорого?
Дома он долго успокаивал Надю, клялся и божился, что, хоть и не помнит деталей того вечера, но уверен — ничего между ним и Лидой не было и быть не могло. И что вся эта история отдаёт подлым заговором.
— Дочка, а я-то верю Прохору, — неожиданно вступила в разговор Дарья, мать Нади. — На днях подслушала я, как Аглая с соседкой Веркой шепталась. Зависть в её голосе так и сочилась. Говорила, мол, вот Надьке повезло, а её Лидка на лесопилку поваром пойдёт — далеко ходить, да делать нечего, мужа-то хорошего нету. Так мне не по себе стало от её речей. Думается мне, они с Лидой твоё счастье из зависти черной испортить задумали.
— Вот уж не думала… — прошептала Надя, и гнев постепенно стал вытеснять отчаяние. — Если это так, то пусть знают — не отдам я им своего мужа. Ни за что.
— Да не было ничего, Надюша, — снова заверил её Прохор, обнимая за плечи. — Я же был как пень, помню только обрывки. Какой там грех?
— Да ты и сейчас ещё не весь вышел, — с лёгкой укоризной, но уже мягче сказала Надя. — Иди-ка проспись, голова поболит меньше.
******
Прошёл месяц. Надя с мужем помирились, нашла в себе силы простить его доверчивость и хмельную слабость. Но с тёткой и Лидой — ни слова. Не могла она переступить через такую подлость, особенно от Лиды, с которой делила и детские игры, и девичьи секреты.
А Лида… Лида вдруг стала часто улыбаться. Ходила по деревне с необычно высокой посадкой головы, чувствуя на себе любопытные, вопросительные взгляды. В селе уже полным-полно шептались: а ну как, мол, кто отец? Но сама Лида хранила таинственное молчание, отвечая лишь намёками. И лишь Прохору она говорила прямо, с холодной, вымученной уверенностью:
— Ты отец моего ребёнка, Прохор. Месяц уж сроку. Я всё помню.
— Отстань, Лида, не неси чепухи. Не было между нами ничего, — отмахивался он, но в душе уже закрадывался червь сомнения.
— Я-то была трезвая, — продолжала она с какой-то жутковатой улыбкой. — Так что помню всё до последней подробности. Эх, лишь бы ребёночек здоровенький родился при таких-то обстоятельствах…
— Не мог я тебя ребёнком наделить! — горячился Прохор. — Ступай к тому, с кем на самом деле гуляла.
— Да не гуляла я ни с кем. Только ты и был. Не веришь? Так отсчитывай девять месяцев с того вечера. Ах, как будет на тебя похож — тогда устыдишься своих слов. Надежде я пока ничего не скажу, а вот потом правду ей открою.
И чем увереннее звучали её речи, тем глубже пускал корни ядовитый червь сомнения в душе Прохора. А вдруг? Вдруг в том пьяном угаре что-то и впрямь случилось, чего он не помнит?
До родов Лида выжидала. Но когда Надя благополучно разрешилась от бремени дочуркой, которую назвали Людмилой, она пришла в дом Сверидовых и с той же леденящей уверенностью заявила, что у Людочки скоро будет братик или сестрёнка. И посмотрела при этом так прямо, что у Прохора снова ёкнуло сердце.
— Восстанови меня в колхозе, — потребовала она уже на следующий день, поймав его одного. — Ты должен помочь. Мне и своему ребёнку.
— Вот как родишь, тогда и посмотрим, — уклончиво ответил он. — А восстановить не в моей власти, я не председатель.
Однажды вечером, сидя в избе со своим закадычным другом Иваном, Прохор не выдержал и поделился своей бедой.
— Не знаю, что и делать, Ваня. Надя извелась вся, с Лидкой и её маманей ругается. А эта покоя не даёт. Утверждает, что от меня беременна. Требует, чтоб в колхозе восстановил. Да разве от меня это зависит?
Иван рассмеялся, покачав головой.
— Да брось ты, Прохор! Очнись! А с чего ты взял, что от тебя? У Лидки той Игнат, вдовец, похаживает. Всё мамку для своих троих ребятишек из неё сделать норовит. Сам мне сказывал.
Прохор нахмурился.
— Что ты говоришь? Ни разу я Игната у них не видел.
— Да они по-тихому, не афишируют. Литка-то без работы, на материной шее сидит. А Игнат ей то хлебца, то картошки подкидывает. Баба она видная, он на ней жениться хочет, да она нос воротит — неохота, говорит, в чужую семью с тремя детьми идти.
— Вот оно что… — протянул Прохор, и на душе у него будто просветлело. — Спасибо, Ваня, открыл глаза.
На следующее же утро он отправился к Игнату, решив поговорить по-мужски, без злобы.
— Ты свою бабу присмирить должен, — начал он без предисловий. — От тебя она ребёнка ждёт, а на меня грех взваливает.
Игнат, коренастый и рыжебородый, насупился.
— Да она мне сказывала, что от тебя… Эх, накостылять бы тебе…
— С кулаками погоди, — остановил его Прохор. — Давай лучше разберёмся, как всё было.
Он рассказал про тот злополучный вечер, про хмель, про постель, в которой очутился, и про настойчивые утверждения Лиды. Игнат слушал, хмурясь всё больше, а потом сплюнул и с горечью произнёс:
— Значит, как говорится, за двумя зайцами… Ладно. Разберёмся.
*******
Когда у Лиды пришло время рожать, в её избе собрались и Аглая, и повитуха, и Настя. И когда на свет, огласив комнату криком, появилась девочка, все ахнули разом. Малышка была вся в рыжих, почти огненных волосиках — точь-в-точь как у Игната и всех его троих детей с предыдущего брака.
Увидев это, Аглая пришла в неописуемую ярость.
— Это когда ж ты успела, а?! — накинулась она на обессиленную дочь. — А ты, Настька, знала про её проделки?
— Знала, — сердито ответила Настя. — Только я ей не нянька. У меня свой ребёнок есть.
— Ступай за Игнатом! Немедля! Пусть приходит, на свою дочь глядит! — завопила Аглая. — Надо же, за моей-то спиной!
Игнат, едва переступив порог и увидев рыжеволосую крошку, развёл руками, а потом бережно взял её на свои грубые, трудовые ладони.
— Моя, — просто сказал он, и в его голосе звучало и изумление, и укор, и какая-то новая, незнакомая нежность.
А в доме Сверидовых в это время Надя качала на руках маленькую Людмилу, а Прохор, стоя у окна, смотрел в сторону утихомирившегося села. Гроза миновала, но осадок в душе оставался горький. Он обернулся, встретился взглядом с женой, и в её глазах он прочёл прощение и усталость. Они молча кивнули друг другу. Жизнь, изуродованная завистью и ложью, потихоньку возвращалась в своё русло, но шрам от этой истории останется с ними навсегда — немым укором и вечным напоминанием о том, как хрупко человеческое счастье.
Игнату и самому было не чуждо желание прибрать к рукам молодую, видную женщину, хотя он отдавал себе отчёт, что о любви здесь и речи быть не может. Однако после той грязной выходки с Прохором Лида в его глазах стала товаром залежалым, с надломом. Дочь, понятное дело, он свою признал сразу. Но что до брака...
— На Лидке не женюсь, — твёрдо заявил он Аглае. — Не нужна мне такая стрекоза ветреная. Да ещё и врунья отъявленная. Я, видно, рожей не вышел, раз она вместо того, чтобы честно ко мне пойти, счастье родной сестры крушить вознамерилась.
Он и подумать не удосужился, что ребёнок может быть и вправду его.
— А Мишка твой и не подумал, на кого дитя пойдёт, — прошептала Лида, пылая от стыда и гнева. — Малыш-то и в меня мог пойти!
— А это как — «не женюсь»? — взвилась Аглая, сверля Игната взглядом. — Это ещё что за новости?
— А так и значит, — стоял на своём Игнат. — Помогать буду — хлебом, деньгами, чем могу. Но под венец с обманщицей не пойду. Нет ей у меня веры.
Но Аглая была не из тех, кто сдаётся легко. Она отправилась в сельсовет, там созвали что-то вроде товарищеского суда, и начальство, почесав затылки, вынесло вердикт: коли дитя заделал — будь добр, исправляй положение, женись. Игнат мог бы и отказаться, упереться, но на него мягко надавили, намекнув, что с такой «аморальной репутацией» о должности бригадира на лесопилке можно забыть. И он, стиснув зубы, согласился.
Расписались они с Лидой в той же сельсоветской конторе, оба — напряжённые, не глядя друг на друга. Не так всё вышло, как замышляла Лида. Она метила в Прохора, в его надёжное плечо и тёплый дом, а получила — сломанную жизнь с мужем, который смотрел на неё как на чужую, неприятную обязанность. Мечта разбилась вдребезги, а Игнат стоял рядом и чувствовал, как последние искры какого-то чувства к этой женщине навсегда угасли в его груди.
Эпилог
Надя так и не простила ни сестру, ни тётку. Горький осадок отравлял душу, и хотя она старалась не думать о них, каждый мимолётный вид Лиды на деревенской улице заставлял её сердце сжиматься от старой, незаживающей боли. Она так и не смогла до конца понять, за что, за какую такую вину с ней обошлись столь жестоко.
Но жизнь, милостивая к тем, кто хранит верность и чистоту сердца, подарила ей утешение: любящий, верный муж и здоровые, шумные дети стали её тихой гаванью. Лида же продолжала жить под одной крышей с Игнатом. Счастья, того самого, ослепительного и простого, о котором она грезила, так и не узнала. Зависть и злоба, пустившие в её сердце глубокие корни, отравили не только её душу, но и саму жизнь, лишив её самого главного — способности любить и быть любимой.
Однажды, проходя мимо их дома, Надя увидела Лиду, одиноко сидящую на заваленке. Поза была сгорбленная, а в глазах стояла такая бездонная, немудрёная тоска, что Надя невольно замедлила шаг.
— Лида, — тихо окликнула она.
Лида медленно подняла на неё взгляд, и Надя увидела в нём не прежнюю спесь или злость, а лишь усталую, иссохшую печаль.
— Надя… — прошептала та. — Прости меня. Совершила я глупость огромную, непоправимую.
Надя молчала. Слишком много боли, слишком много лет молчания и обиды лежало между ними. Слова застревали в горле.
— Знаю, никогда ты меня не простишь, — продолжила Лида, не отводя глаз. — Но хочу, чтобы ты знала… я сожалею. Всю жизнь твою, всё твоё счастье я тогда на краю погубить хотела. И свою заодно… Игнат меня презирает. А ведь когда-то… слова добрые говорил, на руках носил. А как узнал про мою подлость — будто свет в нём погас. Ненавидит, кажется.
Надя смотрела на это печальное, прежде такое красивое, а теперь рано увядшее лицо, на потухшие глаза, и вдруг почувствовала в груди не острый укол обиды, а что-то тяжёлое и тёплое — похожее на жалость, похожее на прощение.
— Я прощаю тебя, Лида, — тихо сказала она. — Жизнь… она слишком коротка, чтобы таскать с собой ненависть как камень за пазухой. Только вот дороги у нас с тобой, как и все эти годы, — разные. Навсегда разные.
В 1955 году Надя с Прохором, собрав нехитрый скарб, уехали с детьми в город, подальше от этих мест, где каждый клочок земли напоминал о предательстве. Возвращаться было не к кому — мать Нади, Дарья, к тому времени уже угасла после затяжной болезни. О том, как сложилась дальше жизнь Лиды и старой Аглаи, Надя так ничего и не узнала.
А эта нелепая и горькая история, случившаяся в далёком 1946-м, передавалась в их семье из уст в уста — детям, а потом и внукам. И всегда, заканчивая этот рассказ, старшие, мудро качая головой, добавляли: «Запомните, родные: счастье любит тишину. Не выставляйте его напоказ и не завидуйте чужому — своё от этого не приумножится, а вот потерять можно вмиг». И поведала эту историю мне, уже в наши дни, внучка Нади от старшего её сына, Алёши.
Спасибо вам, что прочли мой рассказ до конца. Если он тронул ваше сердце, оставил в душе отклик — поставьте, пожалуйста, лайк. А в комментариях буду рада узнать ваше мнение: о поступках героев, о цене зависти и о тихой силе прощения. Пусть вас хранит Бог, даруя вам душевный покой и крепкое здоровье.
#рассказ, #история, #проза, #литература, #судьба, #ссср, #послевоенноевремя, #сибирскаядеревня, #зависть, #семейнаядрама