– Что ты имеешь в виду? – спросил Слава, всё ещё держа в руке телефон, с которого только что закончил очередной рабочий звонок.
Катя стояла в дверях, уже в пальто, с небольшой сумкой через плечо. Волосы собраны в низкий хвост, лицо спокойное – слишком спокойное. Такое спокойствие бывает перед тем, как человек окончательно решает для себя всё.
– Именно то, что сказала, – ответила она тихо. – Попробуй. Посмотри, как это – когда никто не напоминает про оплату счетов, никто не стирает твои рубашки, никто не готовит ужин, пока ты сидишь в наушниках до полуночи. Никто не спрашивает, почему ты опять пришёл в три часа ночи и пахнешь виски.
Слава отложил телефон на стол. В голове ещё крутились обрывки разговора с клиентом, цифры, дедлайны.
– Катюш, ну ты же знаешь, как у меня сейчас… проект горит, я не могу просто взять и…
– Знаю, – перебила она, и в этом коротком слове не было ни злости, ни обиды – только усталость. – Я знаю уже восемь лет. Поэтому и ухожу.
Он встал. Стул скрипнул по плитке.
– Куда ты собралась?
– К маме. На первое время. Потом посмотрю.
– А Дима?
– Дима со мной. Ты же сам говорил на прошлой неделе, что «ребёнок всё равно больше с тобой сидит, я его почти не вижу». Вот и будет так дальше.
Слава открыл рот, но слова застряли. Он вдруг заметил, что на вешалке в прихожей уже нет её любимого серого шарфа. И её кроссовок тоже нет. Только его ботинки стоят в ряд, как будто ничего не изменилось.
– Это что… всерьёз? – спросил он наконец.
Катя посмотрела на него долгим взглядом – тем самым, которым обычно смотрела, когда он в сотый раз обещал «вот закончу этот проект и мы поедем куда-нибудь вдвоём, без телефонов».
– Всерьёз, Слава. Очень всерьёз.
Она повернулась и пошла к двери. Он услышал, как тихо щёлкнул замок на входной двери, как хлопнула она за её спиной – мягко, без злости, без театральности. Просто закрылась.
Слава остался стоять посреди кухни. На плите остывала кастрюля с макаронами, которые Катя поставила вариться перед тем, как начался их разговор. Пар уже почти рассеялся. На столе лежала разделочная доска с недорезанным огурцом. Всё выглядело так, будто хозяйка просто вышла на пять минут в магазин.
Он постоял ещё немного, потом взял телефон и набрал её номер. Гудки. Гудки. Гудки. Автоответчик. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети…»
Слава положил телефон экраном вниз и уставился в окно. На улице уже темнело. Февральский вечер. Сырой, холодный, равнодушный.
Он думал, что она вернётся через час. Ну максимум – к ночи. Побродит по району, подышит воздухом, поплачет где-нибудь на лавочке у детской площадки – и вернётся. Как уже, бывало, пару раз за эти годы, когда обида накоплялась и выливалась короткими хлопками дверью.
Но час прошёл. Потом два. Потом три. В половине двенадцатого он написал ей:
«Катюш, давай поговорим нормально. Я понимаю, что наговорил лишнего на прошлой неделе. Прости. Возвращайся, пожалуйста. Дима, наверное, уже скучает»
Сообщение повисло доставленным, но не прочитанным.
Слава открыл холодильник. Там стояла запеканка, которую Катя готовила вчера вечером. На верхней полке – йогурты для Димы, аккуратно расставленные по датам. На дверце – список покупок, написанный её ровным почерком. Последний пункт: «Славе – носки тёмные, 2 пары (чёрные закончились)».
Он закрыл дверцу.
Потом пошёл в комнату сына. Кровать заправлена, пижама сложена уголком, как любила Катя. На подушке – плюшевый динозавр, которого Дима таскал с собой до шести лет, а потом оставил «на память».
Слава сел на край кровати и вдруг понял, что не знает, во сколько обычно ложится ребёнок в будни. Он всегда приходил позже. Катя уже читала сказку или просто сидела рядом, пока Дима засыпал.
Он достал телефон и набрал ещё раз. Опять автоответчик.
Тогда он написал матери Кати:
«Тёть Лен, Катя у вас? Всё нормально?»
Ответ пришёл через семь минут:
«Да, у меня. Не волнуйся. Ей нужно время. И тебе, наверное, тоже»
Слава смотрел на эти слова долго. Потом выключил свет в детской и пошёл обратно на кухню.
Машина стояла нетронутой. Кастрюля уже остыла окончательно.
Он достал из шкафа бутылку виски, которую они открывали на Новый год, налил себе немного и выпил одним глотком. Горло обожгло.
«Попробуй жить без меня», – повторил он про себя её слова.
И впервые за много лет почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается – не от злости, не от обиды, а от внезапного, острого ощущения пустоты.
Он думал, что это пройдёт к утру. Он ошибался.
На следующее утро будильник зазвонил в 6:45 – как всегда. Слава потянулся к телефону, чтобы выключить, и только тогда вспомнил, что обычно в это время Катя уже гремит посудой на кухне, а из детской доносится сонное бормотание Димы.
Сегодня было тихо. Слишком тихо.
Он встал, прошёл на кухню босиком. Холодный кафель. Пустая плита. Чистая раковина. Даже губка лежала аккуратно на сушилке – как будто вчера здесь никто не готовил.
Слава включил кофеварку. Пока она гудела, он смотрел в окно на серый двор. Потом налил кофе в свою большую кружку с надписью «Лучший папа» – подарок Димы на 23 февраля два года назад.
Кружка была холодной. Никто её не мыл вчера вечером.
Он выпил половину и вдруг понял, что не знает, что делать дальше.
Обычно в 7:10 Катя будила Диму. В 7:25 они уже завтракали втроём. В 7:50 она выводила сына в школу, а сама шла дальше на работу – в дизайнерское бюро в соседнем районе.
Сейчас часы показывали 7:18. Слава набрал Катю. Гудки. Гудки. Потом тишина.
Он написал:
«Доброе утро. Как Дима? В школу сегодня ходит?»
Ответ пришёл через четыре минуты:
«Ходит. Я отвела. Не волнуйся»
И всё. Ни смайлика. Ни «целую». Ни привычного «удачного дня».
Слава поставил кружку в раковину и пошёл собираться на работу.
Когда он вышел из подъезда, снег уже таял под ногами – грязная каша. Он посмотрел на лавочку у детской площадки – ту самую, где, как он думал вчера, Катя могла сидеть и плакать.
Лавочка была пуста.
Весь день на работе он ждал, что она напишет. Что позвонит. Что пришлёт фото Димы из школы, как делала почти каждый день.
Телефон молчал.
В обед он открыл их общий чат с фотографиями. Последнее сообщение от Кати было позавчера вечером:
«Купила тебе новые носки, чёрные, как просил. Лежат в шкафу, вторая полка»
Слава закрыл чат и долго смотрел в монитор, не видя цифр и таблиц.
Вечером он вернулся домой в половине десятого – позже обычного, потому что специально задержался, надеясь, что к его приходу Катя уже будет дома.
Но дома было темно. Он включил свет в прихожей. На вешалке – только его куртка. На полке для обуви – только его ботинки. В кухне стояла тишина.
Слава открыл холодильник. Запеканка всё ещё там. Йогурты. Список покупок на дверце. Он достал телефон и написал:
«Катюш, я дома. Очень пусто. Можно я приеду завтра утром, поговорим? Хочу увидеть Диму»
Сообщение прочитали через две минуты. Ответа не было. Он налил себе воды из фильтра, выпил залпом и пошёл в спальню.
Кровать была заправлена так, как Катя всегда её заправляла – с двумя подушками, ровно посередине. Её подушка лежала нетронутой. Слава лёг на свою половину, не раздеваясь. Потолок смотрел на него равнодушно. Где-то в глубине квартиры тихо тикали часы.
Он закрыл глаза и впервые за много лет почувствовал, как сильно скучает по звуку её шагов по коридору, по шороху её пижамы, по тому, как она всегда клала холодные ноги ему на спину и смеялась, когда он вздрагивал.
А потом тихо сказал в темноту:
– Я не думал, что это будет так… тяжело.
Никто не ответил. И это молчание оказалось громче любых слов, которые она могла бы сказать.
На пятый день Слава понял, что квартира умеет дышать.
Раньше он этого не замечал. Дыхание было фоном: шорох тапочек Кати по коридору, тихий гул стиральной машины по вечерам, звяканье ложки о край чашки, когда Дима ел йогурт перед сном. Теперь тишина стала объёмной. Она заполняла все углы, отдавалась в ушах, как после выстрела.
Утром он просыпался ровно в 6:42 – за три минуты до будильника. Организм уже привык к тому, что в 6:45 должен раздаться голос Кати: «Слав, вставай, кофе стынет». Голоса не было. Будильник орал пронзительно и одиноко. Слава выключал его, лежал ещё минуту, глядя в потолок, и думал: сегодня она точно позвонит. Или хотя бы напишет. Хотя бы одно слово. Не писала.
В понедельник он попытался приготовить завтрак. Разбил два яйца в сковороду, забыл посолить, потом пересолил. Желток растёкся, белок пригорел по краям. Слава смотрел на эту жалкую глазунью и вспоминал, как Катя всегда делала идеальные – ровные, с мягким центром, и обязательно клала рядом два тонких ломтика помидора, потому что «витамины, Слав, ты же не железный».
Он выбросил всё в мусорное ведро. Кофе допил холодным.
В офисе коллеги заметили.
– Слав, ты чего такой… потухший? – спросил Серёга за обедом. – Жена не кормит?
Слава заставил себя улыбнуться.
– Да нормально всё. Просто недосыпаю.
Серёга кивнул, но глаза остались недоверчивыми.
После работы Слава заехал в супермаркет. Раньше они ходили вместе по субботам – Катя составляла список, он толкал тележку, Дима висел на бортике и просил то шоколадные шарики, то жвачку. Теперь он бродил один между полок, глядя на ценники и не понимая, зачем пришёл.
Взял пачку макарон. Потом вспомнил, что соус кончился. Вернулся за томатной пастой. Потом увидел йогурты – те самые, с клубникой, которые Дима любил. Положил четыре штуки в корзину. Потом понял, что ребёнка нет дома, и молча поставил три обратно.
На кассе кассирша – молодая девушка с усталыми глазами – спросила:
– Пакет нужен?
– Нет, спасибо, – ответил Слава автоматически.
Дома он долго стоял в прихожей, не включая свет. Потом всё-таки включил. Свет был слишком ярким. Он прошёл на кухню, поставил пакет на стол и вдруг заметил записку, приклеенную скотчем к дверце холодильника. Почерк Кати. Аккуратный, чуть наклонный.
«Молоко 3,2% – в дверце, срок до 12-го. Хлеб в морозилке, размораживается 15 минут. Счёт за свет придёт примерно 18-го, не забудь оплатить. Дима передаёт, что скучает по твоим самолётикам из бумаги».
Слава провёл пальцем по последней строчке. Буквы были написаны чуть сильнее, чем остальные – будто она задержала ручку на слове «скучает».
Он достал телефон.
«Катюш, я нашёл твою записку. Спасибо. Диме тоже передай, что я скучаю. Очень. Можно я завтра после работы заеду? Хочу его обнять»
Прочитано через девять минут. Ответа не последовало.
Ночью он не спал. Лежал и слушал, как тикают часы в гостиной. Раньше этот звук его не раздражал – Катя всегда говорила, что он успокаивает. Теперь каждая секунда падала в тишину, как камень в колодец.
На шестой день сломалась стиральная машина.
Слава загрузил бельё – свои рубашки, которые уже третий день лежали в корзине, – включил программу «быстрая 30». Машина загудела, налила воду, а потом вдруг издала протяжный писк и остановилась. На дисплее высветилось: Е18.
Он открыл инструкцию, которую Катя всегда держала в ящике кухонного стола. Там был её аккуратный маркер: «Е18 – засор слива. Прочистить фильтр снизу».
Слава лёг на пол, открыл нижнюю панель. Вода хлынула сразу – грязная, с запахом сырости. Он успел подставить тазик, но пол всё равно залило. Пришлось вытирать тряпкой, которую Катя называла «половой» и всегда стирала отдельно от всего остального.
Пока он возился на коленях, в голову пришла мысль: она бы справилась за пять минут. И при этом не ругалась бы. Просто сказала бы: «Ну вот, опять ты намусорил», – и засмеялась.
Он достал телефон мокрыми пальцами.
«Катюш, сломалась стиралка. Фильтр чистил, теперь вроде работает. Ты всегда говорила, что я руки из одного места расту. Наверное, права была. Прости, что раньше не слушал»
Прочитано через три минуты. Молчание.
Он сел прямо на мокрый пол и заплакал – тихо, без всхлипов, просто текли слёзы и капали на кафель. Ему было стыдно. Стыдно перед самим собой. Стыдно перед ней. Стыдно перед сыном, которого он почти не видел последние месяцы.
На седьмой день он не пошёл на работу. Взял отгул по семейным обстоятельствам – впервые за четыре года. Сказал начальнику, что ребёнок заболел. Начальник удивился, но не стал расспрашивать.
Слава поехал к тёще. Дверь открыла Елена Николаевна – маленькая, седая, с теми же глазами, что у Кати. Посмотрела на него внимательно, без улыбки.
– Здравствуй, Слава.
– Здравствуйте, тёть Лен. Можно… увидеть их?
Она посторонилась.
– Проходи. Только тихо. Дима спит после обеда.
В маленькой кухне пахло яблочным пирогом и чем-то родным. Катя сидела за столом, чистила картошку. Увидела его – рука замерла. Нож остался в воздухе.
– Привет, – сказал Слава хрипло.
Она положила нож.
– Привет.
Елена Николаевна молча вышла, прикрыв за собой дверь. Они остались вдвоём. Слава не знал, с чего начать. Всё, что он репетировал в голове тысячу раз, вдруг стало ненужным.
– Я… я пришёл сказать, что ты была права, – произнёс он наконец. – Я правда не понимал. Думал, что всё само собой делается. Еда появляется, чистота поддерживается, Дима одет и накормлен, счета оплачены. Думал, это просто… фон. А оказалось – это и есть жизнь.
Катя молчала. Только смотрела на него – спокойно, без осуждения, но и без привычной теплоты.
– За эту неделю я понял, сколько всего ты делала. Каждый день. Без выходных. Без благодарности. Без того, чтобы я хотя бы заметил.
Он сглотнул.
– Я не прошу прощения сразу. Я знаю, что слова ничего не стоят, пока за ними ничего не стоит. Но я хочу попробовать измениться. По-настоящему. Не обещаниями. Делами.
Катя наконец отвела взгляд. Посмотрела в окно, где на подоконнике стояли её старые фиалки – те самые, которые она увозила с собой.
– А если я скажу, что мне уже хорошо без тебя? – спросила она тихо. – Что я сплю ночами, не просыпаясь от мысли, придешь ты или опять задержишься. Что я не жду больше звонка в половине двенадцатого с извинениями. Что Диме спокойнее, когда не нужно объяснять, почему папа опять не пришёл читать сказку.
Слава почувствовал, как пол уходит из-под ног.
– Тогда… тогда я приму любой твой выбор, – сказал он с трудом. – Но дай мне шанс доказать, что я могу быть другим. Не сразу. Не за день. Но могу.
Катя долго молчала. Потом встала, подошла к двери детской, приоткрыла её.
– Дима проснулся, – сказала она. – Иди к нему. Он спрашивал о тебе вчера весь вечер.
Слава шагнул к двери. На пороге обернулся.
– Катюш… я люблю тебя. Всегда любил. Просто разучился показывать.
Она не ответила. Но и не сказала «уйди». А это уже было больше, чем он смел надеяться за последние семь дней.
Дима проснулся почти сразу, как только Слава вошёл в маленькую комнату, где стоял раскладной диван. Мальчик сел, потирая глаза кулачками, и несколько секунд смотрел на отца молча, словно проверяя — настоящий ли.
– Пап, – сказал он наконец тихо, – ты пришёл.
Слава опустился на край дивана. Горло сжалось так сильно, что первые слова вышли хриплыми.
– Пришёл. Скучал по тебе очень.
Дима кивнул, как будто это было само собой разумеющимся. Потом протянул руки и обнял отца за шею — крепко, по-детски жадно. Слава вдохнул запах его волос — тот самый, чуть сладковатый, от детского шампуня с ромашкой, который Катя покупала всегда одну и ту же марку. Запах дома. Запах их жизни.
– Мама сказала, что ты занят, – прошептал Дима ему в плечо. – А я думал… может, ты уже не придёшь совсем.
Слава зажмурился. В груди что-то болезненно сжалось и тут же разжалось, как будто лопнул тугой узел.
– Я пришёл, сынок. И больше не буду так долго пропадать. Обещаю.
Дима отстранился, заглянул в глаза отцу серьёзно, по-взрослому.
– А маме тоже обещаешь?
Слава повернул голову. Катя стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди — не в защите, а скорее в ожидании. Она не вмешивалась, но и не уходила.
– Маме — особенно, – ответил Слава, глядя прямо на неё.
Катя чуть приподняла бровь — едва заметно, но он знал этот жест лучше, чем собственные привычки. Это означало: «посмотрим».
Они сидели втроём на кухне почти час. Дима ел яблочный пирог, откусывая маленькими кусочками и запивая молоком из любимой синей кружки с белыми звёздочками. Елена Николаевна тактично ушла в комнату, оставив их одних.
Разговор получался рваным, осторожным. Слава говорил мало — больше слушал. Дима рассказывал, как на прошлой неделе выиграл в классе конкурс рисунков на тему «Мой дом», и показал рисунок: большой квадратный дом с треугольной крышей, три окна, дым из трубы, а рядом три человечка — папа, мама и он сам, держатся за руки. Солнце над крышей было жёлтым и огромным.
– Я нарисовал, как было раньше, – пояснил Дима спокойно. – Когда мы все вместе ужинали.
Слава смотрел на рисунок и не мог отвести глаз. В горле стоял ком.
Катя наконец заговорила — негромко, без упрёков.
– Я не хочу возвращаться просто потому, что тебе тяжело одному. Я устала быть той, кто всегда держит всё на себе. Устала просыпаться ночью и проверять — пришёл ли ты, не случилось ли чего. Устала объяснять Диме, почему папа опять не пришёл на родительское собрание. Устала чувствовать себя невидимой.
Каждое слово падало медленно, как капли с тающего снега — тихо, но неотвратимо.
– Я понимаю, – сказал Слава. – И не прошу возвращаться завтра. Я прошу разрешения приходить. Каждый день. Помогать. Быть рядом. Доказывать не словами, а тем, что делаю.
Катя посмотрела на сына. Дима как раз слизывал крошки с тарелки и делал вид, что полностью поглощён этим занятием, хотя уши стояли торчком.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Приходи. Но только по вечерам, после того как Дима сделает уроки. И без обещаний на словах. Я больше не верю обещаниям.
Слава кивнул.
– Договорились.
Он уходил, когда уже стемнело. Дима проводил его до двери, обнял ещё раз — долго, молча. Катя стояла в стороне, не приближаясь.
– До завтра, – сказал Слава.
– До завтра, – ответила она.
На следующий вечер он пришёл ровно в половине седьмого — с пакетом продуктов и готовым ужином из той маленькой кулинарии возле офиса: гречка с курицей, салат из свежих овощей, компот в трёхлитровой банке — всё то, что Катя обычно готовила по вторникам.
Дима обрадовался так, будто не ел неделю.
– Папа принёс ужин! Как в ресторане!
Катя посмотрела на контейнеры, потом на Славу.
– Ты же никогда не умел выбирать нормальную еду навынос. Всегда брал что-нибудь острое или слишком жирное.
– Я спросил у продавщицы, что берут мамы с детьми, – признался он. – Она сказала — вот это.
Катя чуть улыбнулась — впервые за всё время.
– Молодец. Продавщица права.
Они ели вместе. Разговор был простым: о школе, о погоде, о том, что завтра у Димы контрольная по математике. Слава слушал внимательно, задавал вопросы, записывал в телефон напоминание: «завтра 18:30 — помочь с математикой».
Когда Дима ушёл чистить зубы, Катя посмотрела на мужа долгим взглядом.
– Ты правда пытаешься.
– Правда, – ответил он просто.
Она кивнула — коротко, но этого было достаточно.
Так началась новая неделя. Каждый вечер Слава приходил. Мыли посуду втроём. Делали уроки. Читали Диме перед сном — теперь по очереди: страницу он, страницу Катя. Иногда она оставалась сидеть в кресле и слушала, как Слава рассказывает сыну про звёзды или про то, как строят мосты.
Однажды, когда Дима уже спал, они остались на кухне вдвоём. Катя мыла кружки, Слава вытирал.
– Знаешь, – сказала она вдруг, не оборачиваясь, – я думала, что ты продержишься максимум три дня. А потом вернёшься к своему графику: работа — дом — сон.
Слава положил полотенце.
– Я тоже так думал. Но когда ты ушла… я впервые почувствовал, что дом — пустой. Не просто без людей. Пустой внутри. Как будто кто-то выключил свет и забыл включить обратно.
Катя повернулась. В глазах стояли слёзы — не те, что от обиды, а другие, тихие.
– Мне было страшно возвращаться. Страшно, что ничего не изменится. Что через месяц всё вернётся на круги своя.
– Не вернётся, – сказал Слава твёрдо. – Я уже написал заявление на уменьшение нагрузки. Перевожу часть проектов на удалёнку. Хочу быть дома к шести. Каждый день.
Она молчала долго.
Потом шагнула ближе и положила ладонь ему на грудь — туда, где сердце билось быстро и неровно.
– Тогда… давай попробуем ещё раз. Но медленно. Без резких движений. Как будто заново учимся жить вместе.
Слава накрыл её руку своей.
– Медленно. Сколько понадобится.
Она кивнула. А потом, впервые за много недель, прижалась к нему — осторожно, проверяя, настоящий ли . Он обнял её — бережно, словно боялся спугнуть. И в этот момент квартира тёщи вдруг перестала быть чужой. Она стала просто местом, где ждала их настоящая жизнь — та, которую они почти потеряли, но всё-таки сумели найти заново.
Рекомендуем: