— Ты серьёзно? — спросил Сергей. В его голосе уже проступило то знакомое Дине напряжение, когда он чувствует себя загнанным в угол.
— Абсолютно, — твердо ответила Дина. Она стояла у окна, скрестив руки на груди.
— Дин, это же моя мама, — произнёс Сергей почти шёпотом, словно надеялся, что если говорить тише, то правда станет менее болезненной. — Ей семьдесят два. Ей реально угрожают. Коллекторы уже приходили домой дважды.
— Я понимаю, — Дина старалась, чтобы голос звучал ровно. — И мне правда её жалко. Но это не отменяет того факта, что квартира на Сиреневом — моя. Полностью моя. Куплена за семь лет до нашей свадьбы. И ни одной копейки твоих денег там никогда не было.
Сергей положил телефон экраном вниз, как будто тот мог его укусить.
— Я не предлагаю её продавать полностью. Мы могли бы… взять кредит под залог. Или продать половину. Или…
— Или что? — Дина чуть наклонила голову. — Сделать так, чтобы через суд мою квартиру признали совместно нажитой? Потому что «мы же семья»? Так ведь?
Он отвёл взгляд. И это молчание было красноречивее любых слов.
Дина почувствовала, как внутри что-то медленно, почти физически ощутимо сжимается — не страх, не обида даже, а какая-то тяжёлая, холодная усталость.
— Слушай… — Сергей сделал шаг к ней. — Давай хотя бы подумаем. Вместе. Мы же всегда всё решали вместе.
— Мы всегда решали вместе наши общие проблемы, — поправила она. — А это не наша общая проблема. Это проблема твоей мамы. И она началась задолго до того, как мы вообще познакомились.
Он тяжело выдохнул.
— Ты правда готова смотреть, как мою мать будут выгонять на улицу?
— Я не готова смотреть, как мою квартиру будут отбирать у меня, чтобы покрывать чужие старые долги.
Они долго молчали.
Снег за окном уже ложился ровным слоем на подоконник, на ветки старой липы, на крышу соседнего гаража. Красивый, беззащитный, равнодушный к человеческим драмам.
— Я поговорю с ней ещё раз, — наконец сказал Сергей. — Может, она согласится на реструктуризацию. Или… не знаю. На социальное жильё встанет.
Дина только кивнула.
Она знала, что Валентина Ивановна на социальное жильё не встанет. Никогда. Слишком много гордости. Слишком много убеждения, что «нормальные люди так не живут».
Именно поэтому в последние полтора года она брала всё новые и новые займы — «чтобы только до пенсии дотянуть», «чтобы ремонт в ванной сделать», «чтобы зубы новые поставить», «чтобы племяннице на свадьбу помочь» …
А теперь настал момент, когда красивые слова о «семье» и «мы же не чужие» превратились в очень конкретное предложение: продать или заложить единственную ценную вещь, которая у Дины осталась после развода с первым мужем и смерти родителей.
— Я спать, — тихо сказала она. — У меня завтра очень ранний день.
Сергей кивнул, не пытаясь её остановить.
Она прошла в спальню, включила только ночник у кровати. Села на край матраса и долго смотрела на свои руки — тонкие, с коротко остриженными ногтями, с едва заметной старой царапиной на указательном пальце, которую получила, когда сама красила стены в той самой квартире на Сиреневом бульваре.
Тогда ей было двадцать семь. Она только что развелась. Работала на двух работах. Спала по четыре часа в сутки. Но каждую свободную минуту приходила туда — в маленькую двушку с высокими потолками и огромными окнами — и просто сидела на голом полу среди банок с краской, вдыхая запах ремонта и свободы.
Эта квартира была её первым настоящим «я справилась».
А теперь кто-то хотел забрать её, чтобы покрыть чужие ошибки.
Дина медленно легла, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Закрыла глаза.
С кухни ещё долго доносились приглушённые звуки: Сергей мыл чашки, потом наливал воду в чайник, потом просто стоял и молчал. Она представляла, как он смотрит в тёмное окно, как пальцы нервно постукивают по столешнице.
Она не винила его. Не совсем.
Но и себя винить не собиралась.
На следующее утро, когда Сергей ещё спал, Дина тихо встала, оделась и ушла в свою старую квартиру.
Она не была там уже почти четыре месяца.
Открыла дверь — знакомый запах старого паркета, кофе и чуть пыльных книг.
Всё на месте.
На журнальном столике лежал толстый альбом с фотографиями — тот самый, который она когда-то выкупила у бывшего мужа, потому что там были снимки её родителей.
На кухне стояла ваза с сухими колосьями — подарок от коллеги три года назад.
Всё дышало покоем.
Дина поставила чайник, достала любимую большую чашку с отколотой ручкой и вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует вины за то, что находится здесь одна.
Она сидела у окна, пила горячий чай маленькими глотками и смотрела, как по двору идут дети в школу, как дворник неспешно подметает дорожку, как солнце пробивается сквозь голые ветки.
И в этот момент, впервые за последние недели, в ней родилась очень спокойная, очень ясная мысль:
«Если придётся — я буду защищать это место до конца. Всеми законными способами».
Она допила чай, помыла чашку, аккуратно поставила её на сушилку.
Потом открыла ноутбук и начала искать контакты адвокатов по-семейному и жилищному праву.
Она не собиралась устраивать скандал.
Она собиралась просто очень чётко обозначить границу.
И на этот раз уже не отступить.
Дина сидела в маленьком кабинете адвоката на четвёртом этаже старого офисного здания на проспекте Мира. Окна выходили на шумную улицу, но здесь, за толстыми стёклами и тяжёлыми портьерами, было удивительно тихо.
— Значит, квартира приобретена вами в 2014 году? — уточнила женщина средних лет в строгом тёмно-синем костюме. На визитке значилось: Елена Викторовна Кравцова, адвокат по гражданским и семейным делам.
— Да. В марте. Договор купли-продажи, свидетельство о регистрации — всё на моё имя. Ни одного платежа от Сергея туда не проходило.
Елена Викторовна быстро пробежала глазами по скану свидетельства, который Дина принесла с собой.
— Брачный договор заключён не был?
— Нет.
— Совместно нажитое имущество в период брака в эту квартиру не вкладывалось? Ремонт, мебель, техника?
Дина чуть помедлила.
— Мебель частично меняли в 2019-м. Но покупали на мои деньги — я тогда получила премию и тринадцатую зарплату. Чеки сохранились. Сергей в тот момент был в длительной командировке, полгода в Казахстане.
Адвокат кивнула, делая короткую пометку в блокноте.
— Хорошо. Это существенно. А сейчас муж настаивает на продаже или залоге именно этой квартиры?
— Да. Говорит, что у его матери критическая ситуация с долгами. Коллекторы угрожают судом и описью имущества. Она… она действительно в очень тяжёлом положении.
Елена Викторовна отложила ручку.
— Я понимаю вашу позицию. И юридически она абсолютно правильная. Добрачное имущество остаётся добрачным, если не доказано существенное улучшение за счёт общего бюджета. У вас таких улучшений нет. Более того — вы можете прямо сейчас зафиксировать, что квартира используется исключительно вами как личное имущество.
— То есть…?
— Можно составить нотариальное соглашение о порядке пользования имуществом. Или даже просто письменное заявление от вас, заверенное нотариусом, что супруг не претендует на эту квартиру и не имеет к ней никакого отношения. Это не панацея, но очень сильный аргумент в случае, если дело дойдёт до суда.
Дина медленно выдохнула.
— А если он всё-таки подаст иск? Общий долг, семейные нужды, что-то в этом роде?
Адвокат чуть улыбнулась — без тени веселья.
— Пусть попробует. Суды сейчас очень неохотно признают добрачное имущество совместно нажитым без железных доказательств. Особенно если супруг не может показать, что вкладывал в него значительные средства. У вас же ситуация обратная — вы можете показать, что именно вы тащили на себе эту квартиру все годы.
Дина молчала, переваривая услышанное.
— Сколько это будет стоить? — наконец спросила она.
— Первичная консультация и составление документов — тридцать пять тысяч. Если дойдёт до суда — от ста двадцати и выше, в зависимости от сложности. Но я вас сразу предупреждаю: я не буду обещать, что будет легко эмоционально. Для вашего мужа это может стать серьёзным ударом.
— Я понимаю, — тихо ответила Дина. — Но я уже не могу притворяться, что ничего не происходит.
Елена Викторовна посмотрела на неё внимательно, словно взвешивая что-то.
— Тогда давайте начнём с малого. Сделаем сегодня же нотариальное заявление. И ещё одно: я рекомендую вам временно переехать в эту квартиру. Хотя бы на две-три недели. Это будет дополнительным подтверждением, что вы используете её как личное жилое помещение.
Дина не ожидала такого совета.
— Переехать?
— Да. Чем чаще ваш супруг будет видеть, что вы живёте отдельно в этой квартире — тем труднее ему будет потом утверждать, что она «семейная».
Дина посмотрела в окно. По проспекту медленно ползли машины, зажжённые фары размазывались в мокром декабрьском воздухе.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Я подумаю.
Но внутри она уже знала, что сделает.
Вечером Сергей встретил её в прихожей. Он был в домашней футболке, на кухне пахло жареной картошкой и укропом.
— Я приготовил ужин, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Ты очень поздно сегодня.
Дина сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики.
— Я была у адвоката.
Улыбка медленно сползла с его лица.
— У адвоката?
— Да. По поводу квартиры.
Сергей провёл рукой по волосам — коротко, резко, как будто хотел стряхнуть с себя неприятные мысли.
— Дин… ну зачем сразу так? Мы же могли просто поговорить.
— Мы говорили. Много раз. Ты каждый раз повторяешь одно и то же: «мама в беде», «мы же семья», «найдём выход». Но выхода, кроме как забрать мою квартиру, ты не предлагаешь.
Он опустил голову.
— Она звонила сегодня. Плакала. Сказала, что ей пришло уведомление о судебном приказе. Если не выплатит в течение десяти дней — начнут процедуру взыскания.
Дина почувствовала, как внутри снова что-то болезненно сжимается. Но на этот раз она не позволила этому чувству взять верх.
— Мне очень жаль, — сказала она тихо, но твёрдо. — Правда. Но я не могу взять на себя чужие долги. И я не позволю отобрать у меня единственное, что у меня осталось после всего, через что я прошла.
Сергей долго смотрел на неё. В глазах было что-то новое — не гнев, не обида даже. Скорее… растерянность.
— То есть ты готова… развалить всё? Из-за квартиры?
— Нет, — ответила Дина. — Я готова защищать то, что принадлежит мне по закону. А если для тебя защита моих прав равна разрушению семьи — это уже другой вопрос.
Он отвернулся к окну.
— Я думал, мы одна команда.
— Мы и есть одна команда, — мягко сказала она. — Но команда не означает, что один должен полностью жертвовать собой ради другого. У команды есть правила. И границы.
Сергей молчал так долго, что Дина уже подумала — разговор окончен.
Но потом он вдруг спросил, не оборачиваясь:
— Ты собираешься переезжать туда?
Она не стала врать.
— Да. На какое-то время. Мне нужно почувствовать, что у меня есть своё пространство. И мне нужно, чтобы ты это увидел.
Он медленно повернулся. Лицо было очень усталым.
— Когда?
— Завтра после работы начну собирать вещи.
Сергей кивнул — коротко, почти механически.
— Ясно.
Дина подошла ближе, положила ладонь ему на плечо.
— Серёж… я не хочу войны. Я просто хочу, чтобы мы оба остались при своём достоинстве.
Он не ответил. Только прикрыл её руку своей — на секунду, очень легко, а потом убрал ладонь и пошёл на кухню выключать плиту.
Ужинали молча.
Картошка остыла. Салат из помидоров пустил сок на тарелке. Никто не жаловался на вкус.
После ужина Дина ушла в спальню и начала складывать вещи в большую дорожную сумку — ту самую, с которой когда-то уезжала из родительского дома в свою первую самостоятельную жизнь.
Сергей не заходил. Только один раз появился в дверях и долго смотрел, как она аккуратно укладывает старый шерстяной свитер, тот самый, который связала ей мама за год до смерти.
Потом тихо сказал:
— Я завтра поеду к маме. Попробую ещё раз поговорить с коллекторами. Может, удастся растянуть платежи.
Дина подняла голову.
— Это было бы правильно.
Он кивнул и ушёл.
А ночью, когда Сергей уже спал на диване в гостиной, Дина лежала с открытыми глазами и слушала, как тикают настенные часы.
Она думала о том, что завтра её жизнь снова изменится.
И что на этот раз она уже не собирается отступать. Даже если придётся идти до конца.
Прошло две недели с того дня, как Дина окончательно переехала в свою квартиру на Сиреневом.
Сначала было непривычно тихо. Ни шагов Сергея по коридору, ни звука его телефона, который он всегда клал на прикроватный столик экраном вниз, ни утреннего запаха кофе, который он варил на двоих даже в те дни, когда она уходила на работу раньше.
Но постепенно тишина перестала казаться враждебной.
Дина повесила на окна новые лёгкие шторы цвета топлёного молока — те самые, которые когда-то откладывала «на потом». Переставила старый мамин сервант ближе к окну. Купила маленький фикус и поставила его на подоконник — там, где раньше всегда стояла пустая ваза.
Каждый вечер она садилась в большое кресло у окна с чашкой травяного чая и просто смотрела на двор. Смотрела, как зажигаются фонари. Как возвращаются с работы люди. Как дети катаются на санках по маленькой горке у детской площадки.
И с каждым днём внутри становилось чуть свободнее дышать.
Сергей звонил через день. Говорили коротко, осторожно — словно боялись разбить то хрупкое, что ещё оставалось между ними.
Он рассказывал, что нашёл для матери юриста по долгам — недорогого, но толкового. Что удалось добиться рассрочки на полтора года. Что Валентина Ивановна впервые за много лет согласилась продать дачу в Подмосковье — ту самую, которую она берегла «для внуков, которых всё нет и нет».
Дина слушала молча. Иногда говорила «хорошо», иногда «я рада». Иногда просто молчала в трубку.
Однажды вечером, в начале января, когда снег за окном шёл особенно густо, Сергей сказал:
— Мама спрашивает, придёшь ли ты на её день рождения. Восемнадцатого января.
Дина поставила чашку на стол. Пальцы чуть задрожали.
— Она правда хочет, чтобы я пришла?
— Да. Сказала… что хочет извиниться. Лично.
Дина долго смотрела на телефон в своей руке.
— Я подумаю.
Она положила трубку и ещё долго сидела без движения.
Восемнадцатого января шёл мокрый снег с дождём. Дина надела тёмно-серое пальто, которое Сергей когда-то называл «слишком строгим», повязала шарф и поехала на другой конец города.
Дверь открыла сама Валентина Ивановна. Очень постаревшая за последние месяцы. Глаза красные, но уже не от слёз — просто от усталости и возраста.
— Проходи, Дина, — сказала она тихо. — Чай уже заварила.
В маленькой кухне пахло свежей выпечкой и старым деревом. На столе стояла тарелка с пирожками — с капустой, как Дина любила когда-то давно, в самом начале их со Сергеем отношений.
Сергей сидел в комнате и не выходил. Дал им возможность поговорить наедине.
Валентина Ивановна налила чай в старые тонкие чашки. Руки у неё дрожали.
— Я много думала, — начала она, не глядя Дине в глаза. — Многое поняла. Поздно, конечно… но поняла.
Дина молчала.
— Я привыкла, что всё должна решать сама. Что если я не возьму — никто не возьмёт. Что если я не помогу — всё рухнет. А потом… потом я начала помогать так, что всё-таки всё рушилось. Только уже не у меня — у вас.
Она наконец подняла взгляд. В нём не было ни привычной гордости, ни вызова. Только усталое, почти детское признание.
— Прости меня, Дина. Я пыталась забрать у тебя то, что ты выстрадала. То, что тебе дорого. Я думала… если Сергей будет счастлив — значит и я не зря жила. А получилось наоборот.
Дина почувствовала, как в горле встал ком.
— Я не хотела вас обижать, Валентина Ивановна. Но и себя отдавать всю… я тоже больше не могу.
— Знаю. И не прошу. Просто… спасибо, что пришла сегодня.
Они сидели молча минут десять. Потом Дина встала.
— Мне пора. Уже темно.
Валентина Ивановна тоже поднялась. Подошла ближе и неожиданно, неловко, обняла её — коротко, осторожно, словно боялась, что Дина оттолкнёт.
— Береги себя, — прошептала она. — И… если когда-нибудь захочешь — приходи просто так. Без повода.
Дина кивнула. Горло сжалось так сильно, что говорить было невозможно.
В прихожей её ждал Сергей.
Он выглядел старше своих лет. Глаза усталые, но уже не затравленные.
— Провожу тебя до машины?
— Не надо. Я на такси.
Он кивнул.
Они стояли в узком коридоре, разделённые всего одним шагом, но казалось — целой пропастью.
— Я не тороплю, — сказал он тихо. — Просто знай, что я всё ещё здесь. И что я… очень сильно тебя люблю. Даже если сейчас это звучит глупо.
Дина посмотрела ему в глаза. Долго. Очень долго.
— Я тоже тебя люблю, — наконец ответила она. — Но сейчас мне нужно время. Чтобы понять, как нам быть дальше. Чтобы не потерять себя снова.
Сергей медленно кивнул.
— Я подожду.
Она вышла на улицу. Мокрый снег сразу прилип к волосам, к ресницам. Дина подняла лицо к небу и стояла так несколько секунд, чувствуя, как холодные капли смешиваются со слезами.
Потом открыла дверь такси и села на заднее сиденье.
Водитель спросил:
— Куда едем?
Дина посмотрела в окно на удаляющийся дом.
— На Сиреневый бульвар, пожалуйста. Дом двадцать семь.
Машина тронулась.
А Дина вдруг поняла, что впервые за много лет не чувствует ни вины, ни страха. Только странную, тихую, почти забытую свободу. И надежду — очень маленькую, но настоящую, — что когда-нибудь они с Сергеем смогут начать всё заново.
Она прислонилась виском к холодному стеклу и улыбнулась — едва заметно, только для себя. За окном продолжал идти снег. А впереди было будущее.
Рекомендуем: