Что могла сделать одна женщина против целого немецкого патруля? Фашисты были уверены, что поймали беззащитную крестьянку. Они глумились, унижали, готовились к расправе, но не ведали самого главного. Перед ними стоял один из самых опасных снайперов НКВД. Триста девять подтверждённых жизней врага на её счету. Старший лейтенант Ирина Громова. И сегодня этот счёт должен был пополниться.
Белгородская область, деревня Красный Яр. Лето 1938 года. Ирина Громова доила коров в колхозном хлеву, когда её судьба изменилась навсегда. Ей едва исполнилось двадцать два. Простое крестьянское лицо, русая коса до пояса, сильные, привыкшие к труду руки. Никто в деревне не подозревал её тайны. Три года назад Ирину призвали на военную службу.
Оказалось, что у девушки — феноменальное зрение и дар абсолютного хладнокровия. На стрельбище она била в цель с трёхсот метров, не зная промаха. Командир части сразу разглядел в ней редкий талант. Полгода спустя Ирину направили на специальные курсы НКВД в Москву. Обучение было суровым, на грани человеческих возможностей. Из двадцати четырёх девушек, начавших курс, до конца дошли лишь восемь. Ирина оказалась лучшей. Стрельба из винтовки Мосина с оптическим прицелом.
Маскировка, выживание в лесу, рукопашный бой, немецкий язык. Полтора года непрерывной, изматывающей подготовки превратили скромную доярку в совершенное оружие. После окончания курсов Ирину вернули в родную деревню, формально — демобилизованной по состоянию здоровья. В действительности же это было глубокое прикрытие.
Если начнётся война, она должна была остаться на оккупированной территории: собирать разведданные, ликвидировать ключевых офицеров, координировать партизан. Ирина вернулась к своим коровам. Односельчане встретили её как простую девушку, отдавшую долг Родине. Никто не заподозрил ничего неладного. Она снова доила коров, работала на сенокосе, ходила в сельсовет за хлебными карточками. Обычная советская девушка в обычной, пахнущей дымом и хлебом деревне. Но по ночам Ирина тренировалась.
В глухом лесу, вдали от любопытных глаз, она вела безмолвный диалог со своей припрятанной винтовкой. Каждую неделю из Москвы приходила радиограмма с паролями и явками. Она ждала приказа. И знала в глубине души, что война уже близко, как гром за горизонтом. Двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года началось как самое обычное воскресенье. Ирина проснулась в пятом часу утра и пошла на ферму доить коров. Тёплое летнее утро. Сладкий, густой запах свежескошенной травы. Птицы, не ведая горя, пели в придорожных кустах.
Мирная жизнь текла своим неторопливым, вековым чередом. В полдень в деревню примчался на мотоцикле посыльный из райцентра. Собрал всех на площади у сельсовета и дрожащим голосом зачитал правительственное сообщение. Германия вероломно напала на Советский Союз. Началась война. Деревня замерла в оцепенении. Женщины тихо заплакали. Мужчины, не говоря ни слова, курили, сжимая до боли самокрутки. Дети жались к матерям, не понимая, что происходит. Председатель колхоза объявил мобилизацию всех мужчин призывного возраста. К вечеру семьдесят человек ушли на фронт.
Деревня опустела, осиротела. Через три дня Ирина получила зашифрованную радиограмму. Приказ был краток: оставаться на месте, ждать оккупации, выйти на связь при первой возможности, начать операции по ликвидации офицерского состава противника. Центр рассчитывал, что немцы дойдут до Белгородской области месяца через два-три. Но фронт рухнул гораздо быстрее.
Уже через пять недель, в начале августа, в небе появились чужие, с крестами на крыльях, самолёты. Они бомбили железную дорогу, мост через реку, районный центр. Деревня пока не пострадала — слишком маленькая, неприметная точка на карте. Десятого августа по дороге прошли отступающие красноармейцы — измотанные, израненные, в рваной, пропылённой форме. Деревня встретила их последним хлебом и парным молоком. Командир части, майор с головой, тщательно забинтованной, предупредил председателя колхоза.
— Немцы будут здесь через два дня. Уходите. Эвакуируйтесь.
Большинство жителей отказались уезжать. Куда идти? Дома, хозяйство, скотина. Старики, качая головами, говорили: «Переживём. Немцы — тоже люди, не звери же». Как же они ошибались… Ирина осталась. Спрятала винтовку, рацию и документы НКВД в лесу, в специально подготовленном тайнике.
Надела старый, выцветший от солнца и стирки сарафан, повязала платок, стала обычной деревенской бабой. И ждала. Двенадцатого августа тысяча девятьсот сорок первого года в деревню вошли немцы. Они пришли на рассвете. Три грузовика, два мотоцикла с пулемётами, легковой автомобиль. Около пятидесяти солдат и офицеров высыпали на площадь у сельсовета, расставили часовых, водрузили флаг со свастикой. Командир части, гауптман СС Куртштайнер, собрал всех жителей.
Высокий, холёный, в безупречно отутюженной форме, он говорил резко, отрывисто, а полицай-переводчик переводил его слова. Он объявил деревню оккупированной территорией Третьего рейха. Комендантский час — с восьми вечера до шести утра. За неповиновение — расстрел. За помощь партизанам — расстрел всей семьи. За саботаж — расстрел десяти заложников.
Ирина стояла в толпе, потупив взгляд, сжимая в руках краешек платка. Она играла роль испуганной, затравленной крестьянки. А внутри бушевала холодная, сжимающая сердце ярость. Профессиональным взглядом разведчика она запоминала лица, звания, вооружение, считала солдат, отмечала расположение постов. Гауптман Штайнер выбрал для штаба дом председателя колхоза. Хозяина с семьёй выгнали на улицу. Солдаты заняли школу и клуб.
Остальных разместили по крайним избам, выселив оттуда жителей. Деревня в одночасье превратилась в немецкий гарнизон. Первые дни оккупации прошли относительно спокойно. Немцы конфисковали продукты, угнали скот, собрали все металлические предметы, но пока не убивали. Ирина продолжала работать на ферме, доить оставшихся коров. Оккупанты установили жёсткую норму сдачи молока — пятьдесят литров в день. Не выполнишь — жди наказания.
Через неделю начались расправы. Гестаповец, оберштурмфюрер Вальтер Крюгер, привёз список коммунистов и активистов. Ночью арестовали десять человек. Утром их расстреляли на площади на глазах у всей деревни. Среди казнённых был учитель Пётр Семёнович, которого Ирина знала с детства. Деревня замерла от ужаса. Немцы ясно показали, кто здесь теперь хозяин.
Полицай-предатель Семён Ковалёв, бывший колхозный конюх, теперь усердно прислуживал захватчикам. Он бил односельчан, издевался, демонстрируя преданность новым господам. Его презирали все, но боялись ещё больше. Он имел власть. Ирина терпела. Она знала — действовать сейчас рано. Нужно выждать момент, изучить расположение сил, найти союзников.
По ночам она пробиралась в лес, проверяла тайник, передавала разведданные по рации. Центр благодарил за информацию и снова приказывал ждать. Сентябрь принёс новые испытания. Немцы начали угонять молодёжь в Германию на работы. Каждую неделю забирали по пять-десять человек, грузили в товарные вагоны и увозили в неизвестность. Возвращались потом единицы. Ирина попала в список.
Ей было двадцать пять. Здоровая, работящая — именно такие и были нужны Рейху. Но она не могла уехать. Здесь была её миссия. Пришлось пойти на хитрость. Она притворилась больной чахоткой — надрывно кашляла, показывала платок с кровью (надкусив язык), изображала смертельную слабость. За неделю намеренным голодом согнала с себя десять килограммов. Немецкий фельдшер осмотрел её, поморщился от брезгливости и вычеркнул из списка. Больные Рейху были не нужны.
План сработал. Ирина осталась в деревне. Продолжала работать, продолжала наблюдать, собирала крупицы информации о немецких офицерах, их привычках, маршрутах. Центр готовил операцию по их устранению. Октябрь тысяча девятьсот сорок первого года. Ирина получила первое боевое задание: ликвидировать гестаповца Крюгера.
Он ежедневно объезжал окрестные деревни в поисках партизан и коммунистов, передвигался на легковом автомобиле с одним охранником. Ирина готовилась три дня. Выбрала место для засады на глухой лесной дороге, пристреляла винтовку, продумала путь отхода до последней тропинки. Двадцать третьего октября, около трёх дня, автомобиль Крюгера показался в прицеле. Один выстрел.
Пуля пробила лобовое стекло и вошла в голову гестаповца. Машина рыскнула и съехала в кювет. Охранник выскочил, судорожно ухватившись за автомат. Второй выстрел. Охранник рухнул. Ирина бесшумно подползла к машине. Забрала документы Крюгера, карту с расположением немецких частей, список агентов. И растворилась в лесу. Через час немцы обнаружили тела, начали бешеные поиски убийцы. Деревню оцепили, устроили обыски, избили десяток человек, расстреляли троих стариков для острастки. Но следов не нашли. Ирина была на ферме и доила коров, когда немцы пришли обыскивать её избу. Ничего не нашли.
Винтовка покоилась в лесу, в тайнике. Ноябрь, декабрь, январь… Ирина ликвидировала ещё семерых немецких офицеров и полицаев. Действовала с хирургической точностью, быстро и бесследно. Деревню трясло после каждого убийства, но прямых доказательств не было. Среди оккупантов начал ползти необъяснимый, леденящий душу страх. Непобедимая армия рейха теряла лучших офицеров от руки невидимого призрака.
Центр прислал радиограмму с высокой благодарностью. Информация, добытая Ириной, помогла советским войскам при планировании контрнаступления под Москвой. Её наградили орденом Красного Знамени заочно. Но она продолжала жить как простая доярка. Весна тысяча девятьсот сорок второго года принесла перемены. В деревню прибыл новый комендант — штандартенфюрер СС Эрих фон Зальцбург.
Опытный контразведчик, специалист по борьбе с партизанами. С первых дней он объявил, что найдёт снайпера, даже если придётся перевернуть всю деревню. Ирина понимала: время маскировки подходило к концу. Рано или поздно её вычислят. Слишком много операций, слишком точные удары. Фон Зальцбург не был дураком. Он составит список подозреваемых и начнёт кропотливую проверку.
Она приняла решение: нужно уничтожить фон Зальцбурга и его штаб одной дерзкой операцией. Но для этого придётся пожертвовать своим прикрытием. После удара — только в лес, к партизанам. Ирина готовилась месяц. Изучила до минуты распорядок дня коменданта, расположение часовых, график смены караула. Спланировала каждое движение. Двадцать девятого апреля всё было готово.
Тридцатого апреля тысяча девятьсот сорок второго года операция должна была начаться. Но утром в деревню ворвался усиленный немецкий патруль с приказом найти и схватить женщину-снайпера. Кто-то предал. Полицай Ковалёв донёс фон Зальцбургу: в деревне живёт Ирина Громова. Служила в армии, отлично стреляет, ведёт себя подозрительно.
Патруль пришёл за ней в полдень. Ирина доила корову в стойле, когда услышала за спиной грубые, чужие голоса. Она медленно обернулась. В дверях, заслоняя свет, стояли шесть немецких солдат и унтерштурмфюрер СС Карл Беккер. За их спинами робко прятался Ковалёв.
— Ты Громова? — отрывисто спросил Беккер по-немецки.
Ковалёв перевёл.
— Я, — тихо ответила Ирина, опустив глаза, изображая испуг.
— Служила в Красной армии?
— Служила. Год назад демобилизовалась. По здоровью.
— Умеешь стрелять?
— Учили на службе… но плохо стреляю. Зрение слабое.
Беккер усмехнулся. Он подошёл ближе, грубо схватил Ирину за подбородок и задрал её голову.
— Врёшь, русская свинья. Ты — снайпер. Ты убивала наших офицеров.
— Нет… я простая доярка, клянусь…
Удар по лицу был тяжёлым и неожиданным. Ирина упала на солому. Солдаты схватили её за руки, подняли и прижали к стене. Беккер вытащил плеть.
— Будешь говорить сама, или заставить?
— Говорить не о чем. Я ничего не знаю.
Плеть со свистом рассекла воздух. Удар обжёг спину. Ирина закусила губу до крови, не издав ни звука. Второй удар. Третий. Хлопчатобумажное платье на спине расползлось, показалась алая кровь.
— Признавайся! Ты работаешь на большевиков!
— Нет…
Беккер кивнул солдатам. Те, как мешок, поволокли Ирину на улицу. Весь немецкий гарнизон уже собрался на площади. Фон Зальцбург стоял у крыльца комендатуры, холодно наблюдая за происходящим. Ирину бросили на колени посреди пыльной площади. Беккер прошёлся перед ней, размахивая окровавленной плетью.
— Русские унтерменши! Недочеловеки! Вы думали, можете сопротивляться великому Рейху? — орал он по-немецки.
Ковалёв, подрагивающим голосом, переводил: — Эта женщина — террористка! Она убивала немецких солдат! Сейчас она умрёт, и все увидят, что бывает с врагами фюрера!
Жители деревни стояли молча, будто окаменев. Женщины плакали, прикрывая глаза детям. Старики отворачивались, не в силах смотреть. Никто не смел пошевелиться. Фон Зальцбург спустился с крыльца, медленно подошёл к Ирине и присел перед ней на корточки, заглядывая в лицо.
— Ты очень храбрая, — сказал он по-русски, почти без акцента, — или очень глупая. Скажи, где твоя винтовка? Где рация? Кто твои связные? Я дам тебе быструю смерть. Пулю в затылок. Не будешь мучиться. Откажешься — передам тебя гестапо. Они будут пытать тебя неделями. Месяцами.
Ирина молчала, лишь смотрела на фон Зальцбурга взглядом, полным такой немой, всепоглощающей ненависти, что тот на мгновение отвёл глаза. Внутри она принимала последнее решение. Понимала — это конец. Её раскрыли. Спасения нет. Но можно было забрать с собой как можно больше врагов. Винтовка у часового висела за спиной, всего в двух шагах. Если рвануться, схватить, успеть выстрелить… Шансов почти не было. Но лучше умереть в бою, чем сломаться под пытками.
Перед её внутренним взором пронеслись обрывки жизни. Мирные, залитые солнцем дни до войны. Смех в поле во время сенокоса. Мать, которую расстреляли немцы в первый же месяц оккупации. Брат, погибший под Москвой. Товарищи по учёбе в НКВД, павшие в тылу врага. Все эти смерти, вся эта боль требовали отмщения, требовали последней, страшной цены.
— За Родину… — прошептала она едва слышно.
Фон Зальцбург не расслышал.
— Что ты сказала?
Ирина подняла голову. Её глаза уже не выражали ни страха, ни покорности. В них горел холодный, стальной огонь.
— За Родину! За Сталина! — крикнула она во весь голос и сорвалась с места.
Движение было молниеносным, отточенным годами тренировок. Ирина вскочила, со всей силы оттолкнув ошеломлённого фон Зальцбурга, и рванулась к часовому. Тот не успел среагировать — он ожидал чего угодно, но не яростной атаки от связанной, избитой пленницы. Ирина ударила его плечом в грудь. Солдат отшатнулся, потеряв равновесие. Она выхватила у него из рук винтовку «Маузер» К98. Её пальцы сами нашли знакомые изгибы — на курсах НКВД они часами изучали трофейное оружие.
Первый выстрел. Пуля вошла точно в лоб Карлу Беккеру. Он даже не успел удивиться.
Второй выстрел. Часовой, у которого отобрали винтовку, захрипел и упал с пробитой грудью.
Третий выстрел. Ковалёв-предатель, пытавшийся бежать, был настигнут пулей в спину.
Четвёртый выстрел. Солдат, тянувшийся к пистолету, рухнул на землю.
Пятый выстрел. Ещё один солдат замертво свалился у крыльца.
Пять секунд. Пять выстрелов. Пять трупов. Площадь взорвалась хаосом. Немецкие солдаты бросились к оружию. Жители деревни в ужасе попадали на землю. Фон Зальцбург хрипло орал команды, пытаясь восстановить порядок.
Ирина перезарядила винтовку. Теперь она не играла роль испуганной крестьянки. Теперь она была тем, кем являлась на самом деле. Старшим лейтенантом НКВД, снайпером с тремя сотнями уничтоженных врагов. Её душа, стиснутая страхом и болью, вдруг расправила плечи. Это был её час.
Шестой выстрел. Седьмой. Восьмой. Немцы падали один за другим. Ирина стреляла с нечеловеческой точностью, будто время для неё замедлилось. Каждая пуля находила свою цель. Но боеприпасов в обойме оставалось мало, а врагов вокруг были десятки. Нужно было прорываться.
Ирина рванулась к ближайшему дому. Пули свистели вокруг, впивались в бревенчатые стены. Одна задела плечо, но она не почувствовала боли — только горячий укол. Добежав до угла, она на мгновение прижалась к стене, перезарядила винтовку обоймой, снятой с убитого солдата. Немцы открыли шквальный огонь из пулемёта. Стена дома разлеталась щепками, осыпалась штукатурка. Ирина перекатилась за угол, на мгновение высунулась и выстрелила. Пулемётчик схватился за горло и упал. Пулемёт захлебнулся и замолчал.
Фон Зальцбург, придя в ярость, собрал солдат и выстроил их в цепь. Около двадцати вооружённых до зубов бойцов двинулись в атаку против одной женщины с винтовкой. Ирина отходила от дома к дому, стреляя на ходу, используя каждую складку местности, каждое укрытие. Немцы не могли понять, откуда ведётся огонь. То здесь выстрел, то там. Один из офицеров, ветеран восточного фронта, вдруг узнал стиль стрельбы и закричал фон Зальцбургу:
— Герр штандартенфюрер! Это профессионал! Это обученный снайпер!
Фон Зальцбург наконец осознал, с кем имеет дело. Это была не просто крестьянка, отслужившая в армии. Это был настоящий спецназ, закалённый и беспощадный. Вся его самоуверенность мгновенно испарилась, уступив место леденящему пониманию.
— Окружить её! Взять живой! — заорал он, но в его голосе уже слышались паника и злоба.
Но Ирина не собиралась сдаваться живой. Она отстреливалась, отступая к краю деревни, к спасительной темноте леса. Она добежала до последней избы, до края оккупированного мира.
Впереди, за последними избами, темнел спасительный лес. Там, в тайнике, её ждало всё — оружие, связь, свобода. Нужно было прорваться всего каких-то пятьдесят метров. Но немцы уже перекрыли путь. Восемь солдат выстроились чёткой цепью между ней и желанной прохладой деревьев. Ирина остановилась, прижавшись спиной к грубой коре старой берёзы. Патронов в винтовке почти не осталось. Раны на спине и плече пылали огнём, сочась тёплой кровью сквозь разорванную ткань. Силы покидали её с каждым прерывистым вздохом.
Она вспомнила клятву, данную при вступлении в ряды НКВД. Служить Родине до последнего вздоха. Никогда не сдаваться врагу. Умереть, но выполнить задание. Ирина подняла глаза к небу. Чистый, безмятежный майский день. Где-то далеко, за горизонтом, гремела большая война. Советские войска сражались за каждый клочок родной земли. И она здесь, в этой маленькой, безымянной на картах деревне, тоже сражалась. И вдруг, с невероятной ясностью, поняла: задание выполнено. Она устранила десятки ключевых офицеров, передала бесценные разведданные, сорвала планы врага. Она доказала, что советский народ не сломить.
Триста девять подтверждённых уничтоженных врагов. Сегодня к этому счёту добавилось ещё пятнадцать. Достойный итог для простой доярки из Красного Яра. Спокойствие разлилось по её измученному телу. Страх отступил. Ирина подняла винтовку. Последние патроны. Последний бой.
— За Родину! — крикнула она, и её голос, хриплый и надтреснутый, прозвучал с неожиданной силой.
Она пошла на немцев. Не поползла, не побежала, а именно пошла. В полный рост. Винтовка у плеча, взгляд — спокойный и ясный, будто она шла не на смерть, а на обычную работу в поле. Шаг был твёрдым и уверенным. Словно перед ней были не живые солдаты, а бездушные мишени на учебном полигоне.
Немцы растерялись. Они ожидали панического бегства, попытки спрятаться, мольбы о пощаде. Но не этого — не гордого, невозможного шествия одной раненой женщины против восьмерых вооружённых до зубов мужчин.
Выстрел. Первый солдат в цепи ахнул и рухнул на землю.
Выстрел. Второй.
Выстрел. Третий.
Только тогда враги опомнились и открыли шквальный огонь. Пули засвистели в воздухе, одна из них резко толкнула Ирину в бедро. Она споткнулась, едва удержав равновесие, но не упала. Сделав три невероятно тяжёлых шага вперёд, она снова нажала на спуск.
Выстрел. Четвёртый солдат.
И тут винтовка щёлкнула пустым затвором. Патроны кончились. Без тени сомнения Ирина швырнула оружие в лицо ближайшему немцу. Тот инстинктивно отшатнулся, закрываясь руками. В тот же миг её рука метнулась в карман сарафана и выхватила обычный крестьянский нож. Лезвие длиной в пятнадцать сантиметров. Но для опытной руки этого было достаточно.
Ирина прыгнула на ошеломлённого солдата. Короткий, точный удар снизу вверх. Нож вошёл под рёбра, прямо в сердце. Солдат, не успев издать звука, безжизненно обмяк. Она подхватила его автомат MP-40, ловко развернулась и дала короткую, сметающую очередь почти в упор.
Очередь. Шестой солдат.
Очередь. Седьмой.
Восьмой, охваченный животным страхом, попытался бежать. Ирина плавно перенесла ствол и нажала на спуск. Солдат упал, не добежав и трёх шагов.
Цепь была прорвана. Путь к лесу открыт.
Но победа пирровой ценой высасывала последние силы. Три ранения, страшная потеря крови, адреналин, подпитывавший её все эти минуты, иссякал. Ноги стали ватными, земля плыла перед глазами. До спасительной тени деревьев оставалось тридцать метров, но это расстояние казалось теперь непреодолимой пустыней.
А с фланга, злобно покрикивая, фон Зальцбург вёл остальных солдат в обход. Ещё минута — и он отрежет ей путь окончательно.
«Добежать. Только добежать», — пронеслось в сознании сквозь туман. Ирина заставила своё тело двигаться. Она побежала, вернее, поплыла в этом кровавом мареве. Каждый шаг отдавался нестерпимой болью во всём существе. Двадцать метров. Очередь из немецкого автомата прошила воздух рядом. Ирина упала, перекатилась по земле и, не помня как, снова вскочила на ноги. Пятнадцать метров. Новая очередь. Пуля с размаху ударила в левую руку. Автомат выпал из ослабевших, онемевших пальцев. Она даже не оглянулась на него. Просто побежала дальше, держась правой рукой за окровавленное бедро.
Десять метров. Фон Зальцбург с солдатами выскочили из-за угла крайней избы справа, отчаянно стреляя на бегу. Земля взрывалась у её ног комьями грязи и пыли. Пять метров. Последнее, что она помнила, — это зеленоватый полумрак и прохладу. Ирина нырнула в густые кусты у самой опушки леса, как ныряют в спасительные воды родной реки.
Ветки хлестали по лицу, цеплялись за окровавленное платье. Она продиралась сквозь заросли, не чувствуя уже ничего, кроме одной-единственной цели: добраться. Немцы ворвались в лес следом. Голос фон Зальцбурга, полный бессильной ярости, нёсся между деревьями:
— Окружить лес! Выставить заслоны на всех тропах! Она ранена, далеко не уйдёт!
Но он не знал самого главного. Ирина знала этот лес как свои пять пальцев. Два года она тайком тренировалась здесь, изучила каждую тропинку, каждый овражек, каждое дерево-великан. И, самое важное, в трёхстах метрах отсюда, под корнями старого дуба, её ждало спасение.
Она ползла теперь по сырой земле, оставляя за собой тёмный, прерывистый след. Дыхание сбивалось, сознание пыталось уплыть в тёплый, манящий туман. Но разум цепко держался за образ: старый дуб, расколотый когда-то молнией. Она находила его в темноте с закрытыми глазами. Сейчас глаза почти ничего не видели, но руки, будто сами по себе, нащупали знакомые шершавые корни, углубление под ними.
Тайник. Водонепроницаемый брезент. И под ним — её вторая жизнь, её истинное лицо. Винтовка Мосина с родным, отполированным до блеска оптическим прицелом. Три полные обоймы патронов. Рация. Документы. Аптечка. Ирина, дрожащими, но уверенными движениями, раскопала укрытие. Первым делом её пальцы обняли холодную, знакомую ложу винтовки. С этим оружием она прошла всю свою войну. С ним на счету было триста девять врагов.
Она достала бинты, с трудом, но быстро перевязала самые страшные раны. Проколола ампулу морфия и ввела себе. Острая, режущая боль отступила, сменившись терпимым глухим гулом. Сознание прояснилось, мир снова обрёл чёткие грани.
И тут же — чужие голоса, приглушённые, но приближающиеся. Немцы прочёсывали лес цепью. Метров сто, не больше. Ирина зарядила винтовку, бесшумно устроилась за мощным стволом дуба-хранителя, прильнула щекой к ложе, глазом к окуляру прицела. Мир сузился до перекрестия. Всё стало на свои места. Это была её стихия.
Между деревьями мелькнула фигура. Солдат шёл осторожно, вглядываясь в полумрак, автомат наготове. Ирина плавно, на выдохе, нажала на спуск. Гулкий выстрел грохнул под сводами леса. Солдат беззвучно осел на землю. Враги залегли, открыли беспорядочный огонь в сторону дуба. Пули с тяжёлым стуком впивались в древнюю древесину, но не могли пробить её насквозь. Ирина уже не была там. В трёх метрах лежал валун, поросший мхом. Она перекатилась к нему. Новая позиция. Новый выстрел. Ещё один солдат остался лежать среди папоротников.
Фон Зальцбург, наконец, осознал, с кем имеет дело. Это была не загнанная, истекающая кровью жертва. Это был охотник. И лес стал его смертоносным полем боя. Комендант приказал отойти, вызвать подкрепление, взять лес в плотное кольцо и ждать рассвета. Соваться ночью в чащу за профессиональным снайпером было самоубийством.
Но Ирина не собиралась ждать. Дрожащими, но твёрдыми руками она включила рацию, вышла на связь и передала короткое, чёткое сообщение: «Маскировка сорвана. Нахожусь в лесу, два километра севернее Красного Яра. Требуется поддержка». Ответ пришёл через десять минут, наполненных напряжённой тишиной: «Отряд им. Котовского в пятнадцати километрах. Выдвигаемся. Держись до полуночи».
Ирина взглянула на часы. Было 17:30. До полуночи — шесть с половиной часов. Немцы тем временем стягивали кольцо вокруг леса всё туже. Слышались отрывистые команды, лай служебных овчарок, рёв моторов на опушке. Фон Зальцбург собрал практически весь гарнизон. Около ста солдат против одной женщины. Но эта женщина стоила целой роты.
Ирина начала свою, тихую, партизанскую войну. Она стала тенью, призраком. Каждые пять минут меняла позицию, стреляла из разных точек, создавая у немцев полную иллюзию, что в лесу засела не одна, а целая группа опытных бойцов. 18:00 — два убитых врага. 19:00 — ещё трое. К 20:00 стемнело окончательно. Ирина надела из тайника тёмную, удобную одежду, слившись с ночью. В 21:00 немцы, теряя терпение, попытались войти с факелами. Два точных выстрела — и факелы погасли, утянув за собой в темноту своих носителей.
В 22:00 фон Зальцбург, впав в ярость, отдал чудовищный приказ: поджечь лес. Солдаты стали обливать бензином кустарник по периметру. Вскоре клубы едкого дыма и трещащее пламя поползли внутрь, выгрызая живой массив. Ирина, не теряя хладнокровия, стала отходить вглубь, к низинному болоту. Она знала — огонь туда не дойдёт, земля там была слишком сырой.
К 23:00 она добралась до края болота, уселась на кочку, с трудом перевязала раны заново. Действие морфия заканчивалось, боль возвращалась, настойчивая и властная. И в этот момент, сквозь шум в ушах, она различила другие звуки. Далекие, но ясные: автоматные очереди, короткие крики, глухие взрывы гранат. Партизаны!
Отряд имени Котовского, используя фактор внезапности, ударил по немцам с тыла. Шестьдесят бойцов против ста, но ярость и неожиданность атаки сделали своё дело. Услышав бой, Ирина поползла на звук. Нужно было выйти к своим.
Она выползла из болотистой чащи через полчаса. Бой ещё кипел. Немцы, зажатые с двух сторон, яростно оборонялись, но партизаны, воодушевлённые, теснили их. И тут её взгляд, острый и цепкий даже в полубреду, выхватил знакомую фигуру. Фон Зальцбург. Он отступал к деревне, прикрываясь группой солдат, пытаясь спасти свою шкуру.
Ирина медленно, с нечеловеческим усилием, подняла винтовку. В обойме оставался один-единственный патрон. Последний. Дистанция — около четырёхсот метров. Темнота, дым от пожаров, движущаяся цель… Невозможный выстрел. Но Ирина Громова не зря носила звание лучшего снайпера. Она сделала глубокий вдох, наполовину выдохнула и замерла. Всё вокруг исчезло. Остался только силуэт в перекрестии прицела. Лёгкое, плавное движение пальца.
Выстрел.
Фон Зальцбург споткнулся на бегу, сделал неловкий шаг вперёд и рухнул лицом в пыль дороги, больше не шевелясь. Командир пал. Немцы дрогнули. Их строй рассыпался. Партизаны, почувствовав слабину, с громким «ура!» перешли в решительную атаку. Враг побежал.
Партизаны ворвались в деревню, освободили перепуганных, но счастливых жителей, захватили склады и подожгли ненавистную комендатуру. Командир отряда, майор Громов (однофамилец, но не родственник), нашёл Ирину у самого края болота. Она сидела, прислонившись к сосне, винтовка лежала у неё на коленях. Глаза были закрыты.
— Товарищ старший лейтенант? — тихо окликнул он.
Ирина с трудом приподняла веки. Попыталась встать по уставу, но тело не слушалось. Силы покинули её окончательно.
— Докладываю… — прошептала она, и голос был похож на сухой шелест листьев. — Старший лейтенант НКВД Громова Ирина Петровна. Задание… выполнено. Передано девятнадцать радиограмм с разведданными. Уничтожено… — она на мгновение запнулась, мысленно сверяя счёт, — триста двадцать четыре немецких солдата и офицера.
Майор Громов молча поддержал её, не давая упасть.
— Пойдёмте, товарищ лейтенант. Вам срочно нужен врач.
Её бережно вынесли из леса, уложили на подстеленное в телеге сено, укрыли тёплым солдатским одеялом. Жители деревни, осторожно выходя из уцелевших домов, собрались проводить отряд. Они смотрели на эту хрупкую, закутанную в одеяло фигуру — на свою Иришку, простую доярку, которая оказалась настоящим героем. Старая Марфа Ивановна, глядя на телегу, смахнула скупую слезу и перекрестилась.
— Царица небесная… Кто ж знал-то, что наша Иришка такая…
Слабую, едва уловимую улыбку можно было разглядеть на бледном лице Ирины.
— Никто и не должен был знать, бабушка… — тихо проговорила она. — Такая уж работа.
Партизанский отряд, забрав трофейное оружие, документы и свою бесценную находку — старшего лейтенанта, — растворился в лесу до рассвета. А в деревне Красный Яр остались догорать здания немецкого гарнизона и тридцать семь вражеских трупов, немое свидетельство последнего боя. Триста двадцать четыре. Счёт продолжал расти.
Отряд уходил на восток, к линии фронта. Майор Громов понимал: немцы не простят такого разгрома и гибели штандартенфюрера. Нужно было уходить глубже в лесные дебри, менять место лагеря, ждать возможности соединиться с наступающей Красной Армией.
Для Ирины в одной из землянок, тщательно замаскированной под старым дубом, обустроили временный лазарет. Медсестра Лидия, девчушка лет восемнадцати, с дрожащими от волнения руками, но твёрдым взглядом, перевязывала её раны, поила травяным отваром. Несмотря на страшную слабость и потерю крови, Ирина не стонала. Её единственной просьбой было положить винтовку рядом, чтобы она могла дотянуться до неё рукой.
Ночь прошла в тревоге. Немцы, оправившись, пытались прочесать окраины леса, пускали осветительные ракеты, беспорядочно обстреливали подозрительные участки. Партизаны отвечали точечными засадами, минировали тропы, нападали на одиночные машины. К рассвету лес затих. Остатки гарнизона, деморализованные, разбежались или были перебиты. Среди немцев поползли суеверные слухи о русской «лесной ведьме» — так они прозвали неуловимого снайпера.
В партизанском лагере, вопреки усталости, царило небывалое воодушевление. Они не просто вырвали из лап оккупантов деревню, они нанесли врагу чувствительный, сокрушительный удар. А живым символом этой победы была она, хрупкая женщина с бездонными, уставшими глазами.
Через сутки к лагерю пробралась группа фронтовых разведчиков. Ирину, как ценнейшего бойца и носителя уникальной информации, решено было переправить через линию фронта. Её история, дойдя до штаба дивизии, а затем и до командования фронта, обрела легендарные черты. Старший лейтенант НКВД, вчерашняя доярка, в одиночку уничтожившая десятки врагов, показавшая нечеловеческую стойкость… Командование представило её к высокой награде — ордену Ленина, а также к внеочередному званию — капитана.
Но когда награды вручали перед строем в прифронтовом госпитале, Ирина, опираясь на костыль, сказала простые, чеканные слова, которые потом долго передавали из уст в уста:
— Я — советский солдат. Я верна присяге. Я живу и воюю ради Родины, ради того, чтобы в наших домах снова был мир. Пусть каждый фашист знает: советский народ не покорить. Нас не сломить.
После войны капитан Громова вернулась в Красный Яр. В тот же дом, к тем же коровам, к привычной работе в колхозе. О подвигах напоминали лишь глубокие шрамы да бережно хранимая винтовка Мосина — главная семейная реликвия. В сельсовете по сей день лежат пожелтевшие документы о её службе, фотографии с боевыми товарищами. А на стене школы висит мемориальная доска: «В этом селе жила герой Великой Отечественной войны, капитан Громова Ирина Петровна. Никто не забыт, ничто не забыто».
Подвиг простой доярки, ставшей грозой для оккупантов, стал легендой для всего района, живым символом несгибаемой воли и жертвенности советского человека. На праздниках ветераны, водя грубыми пальцами по старой фотографии, рассказывают детям:
— Именно такими людьми и была выиграна война. Смотри: простое крестьянское лицо, руки, знающие цену труду, а глаза… глаза полны такой решимости, что никакому врагу не сломить. Вот оно — настоящее оружие нашей Победы.
И, помолчав, добавляют уже тише, будто про себя:
— Вечная память героям. Победа ковалась мужеством каждого. Фронт уходит в прошлое, но такие истории не меркнут. Они были. И останутся с нами навсегда.
А как вы думаете, что было тяжелее для Ирины: годы смертоносной работы под прикрытием в одиночку, где каждый день — игра со смертью, или возвращение к тихой, мирной жизни после войны, где нужно было снова стать «просто Иришкой», храня в себе память обо всём пережитом? Ведь иногда выжить в бою — лишь полдела. Гораздо сложнее после этого — выжить в мире.
#Интрига, #Сюжет, #НеожиданнаяРазвязка, #Секрет #СильныеЖенщины, #Мужество, #Выживание, #СилаДуха #история, #тайна, #реальнаяистория, #ссср, #сибирь, #тайга, #документальное, #легенда, #жизнь, #выживание