«Ты — порода, а он — дворняга». Таня стояла в коридоре, прижимая к груди сумку с кабачками, и слушала, как её муж объясняет их общему сыну, почему старший брат — человек второго сорта. И в этот момент что-то внутри неё, терпевшее десять лет, наконец треснуло.
Игорь всегда говорил, что у него «рациональный подход» к жизни. Это выражение Таня услышала ещё на втором свидании, когда он объяснял, почему не стал заказывать такси, а повёл её до метро пешком через три квартала.
— Погода позволяет, обувь удобная, зачем переплачивать? — рассуждал он, придерживая её за локоть. — Деньги любят счёт, а не ветер.
Тогда это показалось Тане признаком надёжности. После первого мужа, который мог спустить половину зарплаты на друзей и застолья, Игорь выглядел скалой. Основательный, спокойный, с квартирой и понятной работой на складе логистики. То, что у Тани был семилетний Артём, его не смутило.
— Ребёнок — это не проблема, — сказал он тогда, аккуратно нарезая пиццу ровными треугольниками. — Главное, чтобы воспитание было мужское. А то растёт, поди, без присмотра.
Поженились быстро, без пышных торжеств — опять же, «рациональный подход». Артём принял нового папу настороженно, но без истерик. Игорь первое время даже старался: купил пасынку велосипед. Правда, подержанный, с рук, с чуть поцарапанной рамой.
— Зачем новому учиться? — объяснял он Тане, занося покупку в коридор. — Всё равно разобьёт или украдут. А этот — железо крепкое, советское качество, смазать цепь — и будет служить вечно.
Артём был рад и такому. Таня выдохнула: семья сложилась.
Всё изменилось, когда родился Павлик.
Перемены начались не в один день, а накапливались, как пыль за шкафом — незаметно, пока не потянешь носом. Сначала это касалось мелочей.
Таня собиралась в магазин, писала список. Игорь брал листок, надевал очки и проводил ревизию.
— Йогурты Артёму зачем эти? — тыкал он ручкой в строчку. — Возьми в пакетах, обычный кефир. Полезнее. А вот Павлику нужны витамины, ему бери творожки с черникой, те, что в стекле.
— Так Артём тоже чернику любит, — робко возражала Таня.
— Артём уже здоровый парень, ему калории нужны, а не баловство, — отрезал Игорь. — И вообще, пусть кашу ест. Я в его возрасте перловку на воде ел и не жаловался.
Таня молча вычёркивала йогурты. Вроде бы логично: старший уже большой, обойдётся.
Потом началось разделение холодильника. Не явное, без надписей маркером «моё» и «твоё», но понятное всем домашним. На верхней полке, в зоне свежести, лежали продукты «для маленького» и для папы. Хорошая сырокопчёная колбаса, буженина, дорогие сыры. На нижней — кастрюля с супом, сосиски по акции и макароны.
Как-то вечером Артём, вернувшись с тренировки, потянулся к нарезке балыка. Игорь, сидевший за столом с газетой, даже не поднял головы, но голос его прозвучал, как щелчок хлыста:
— Это на завтрак.
Артём замер, рука повисла в воздухе.
— Я есть хочу, пап.
— Там суп в кастрюле. И хлеб. Нарезку не трогай, это я к чаю купил, Павлика побаловать.
Артём молча закрыл холодильник, грохнув дверцей чуть сильнее нужного.
— И не хлопай! — тут же взвился Игорь. — Техника денег стоит. Ты на неё не заработал.
Таня, помешивавшая рагу у плиты, сжалась. Ей хотелось вмешаться, сунуть сыну кусок этого несчастного мяса, но она промолчала. «Игорь устаёт, он нас всех тянет», — привычно прокрутилось в голове. Она налила Артёму супа погуще, выловив кусок мяса со дна.
— Ешь, Тёма, горячее полезно.
Артём посмотрел на мать тяжёлым, взрослым взглядом. В свои двенадцать лет он понимал всё куда лучше, чем она думала.
Разница в отношении к детям росла вместе с ними. Павлик в пять лет ходил в частный английский клуб и на плавание. Игорь лично возил его, гордо рассказывая знакомым:
— Вкладывать надо в развитие. Кровь — не водица. Пашка у меня смышлёный, далеко пойдёт.
Артёму в это время исполнилось пятнадцать. Он просил оплатить курсы программирования.
— Баловство это, — отмахнулся Игорь, ковыряя вилкой в тарелке. — Сейчас каждый второй — программист. А толкового слесаря днём с огнём не сыщешь. Пусть руками работать учится. Вон, у меня в гараже верстак стоит, пусть идёт, тренируется.
— Но у него способности к математике, учитель хвалит, — пыталась заступиться Таня.
— Учителю лишь бы похвалить. Денег на ерунду нет. Нам ещё Павлика к школе собирать, там форма одна сколько стоит, ты видела? И рюкзак нужен ортопедический, спину беречь надо.
В итоге Артём скачал какие-то бесплатные уроки и сидел ночами в наушниках за старым ноутбуком, который ему отдал дядя Валера, брат Тани. Игорь, видя это, лишь кривился:
— Электричество только жжёт.
Зато у Павлика к первому классу была комната, обставленная новой мебелью: кровать-машина, стол с регулировкой наклона, шведская стенка. Артём спал на раскладном диване в проходной комнате, а уроки делал на кухне, когда все расходились.
— Ему так удобнее, ближе к холодильнику, — шутил Игорь. Никто не смеялся.
Однажды Таня пришла домой с работы пораньше и застала картину: Павлик, довольный и румяный, сидел на полу и распаковывал огромную коробку с конструктором «Лего». Тем самым, дорогим, с мотором и пультом управления.
— Ого, какой набор! — удивилась она. — Это по какому поводу?
— Просто так, — Игорь вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. — Зашёл в «Детский мир», увидел, вспомнил, что сын просил. Пусть развивает инженерное мышление.
В этот момент в прихожую вошёл Артём. На ногах у него были кроссовки, у которых отклеилась подошва. Он шаркал, чтобы не споткнуться.
— Мам, привет. Игорь Петрович, здравствуйте.
Игорь кивнул, не глядя на пасынка, и сел рядом с младшим сыном собирать машинку.
— Мам, — тихо позвал Артём на кухне. — У меня кроссовки всё. Совсем. Я скотчем обматывал, но на физкультуре смеются.
Таня вздохнула. Денег у неё до зарплаты оставалось тысячи три.
— Тём, ну потерпи недельку. Я получу, купим.
— Мне сейчас ходить не в чем. Дождь на улице, ноги мокрые.
Таня пошла в комнату.
— Игорь, Артёму обувь нужна. Срочно. У него подошва отвалилась.
Игорь, не отрываясь от инструкции к конструктору, буркнул:
— У него есть старые, осенние ботинки. Пусть их носит.
— Сейчас май, жарко в ботинках! И они ему малы.
— Ну, тогда пусть в ремонт снесёт. Клей «Момент» пятьдесят рублей стоит. Руки есть — сделает. Нечего на новую обувь тратиться, когда старую ещё чинить можно.
— Ты только что купил конструктор за десять тысяч! — голос Тани дрогнул.
Игорь медленно снял очки и посмотрел на жену. Взгляд был холодным, как осенняя лужа.
— Это — инвестиция в развитие моего сына. А кроссовки для Артёма — это расходный материал, который он убивает за месяц, потому что ноги ставить не умеет и ходит как слон. Я не нанимался работать на его одежду. У него отец родной есть, пусть алименты шлёт.
— Ты же знаешь, что он не шлёт...
— Это не мои проблемы. Я кормлю, жильё даю. Квартплату, между прочим, за четверых плачу, а он воды льёт больше всех. Так что пусть скажет спасибо и клеит ботинки.
Артём стоял в дверях и всё слышал. Он молча развернулся и ушёл в ванную. Через минуту оттуда запахло обувным клеем.
Таня плакала ночью в подушку, стараясь не разбудить мужа. Ей было жалко Артёма, жалко себя, но страх остаться одной, без поддержки, пересиливал. «Он же не бьёт его, — уговаривала она себя. — Кормит. Ну, строгий. Зато Павлик как сыр в масле. У Павлика отец хороший».
Время шло. Артём заканчивал школу. Вопрос «куда поступать» повис в воздухе грозовой тучей.
— Только бюджет, — сразу объявил Игорь за ужином, накладывая себе и Павлику дымящийся плов с бараниной. Артёму и Тане достался рис с морковкой — мясо в казане закончилось удивительно быстро. — Платить я не буду.
— Я баллы набрал нормальные, но на бюджет в политех могу не пройти, там конкурс огромный в этом году, — Артём ковырял вилкой рис. — Если на платное — я работать пойду, буду отдавать.
— Работать ты пойдёшь в любом случае, — усмехнулся Игорь. — В армию сходишь, ума наберёшься. А потом — на завод или в такси. Высшее образование сейчас — бумажка. Главное — хватка.
— Павлику ты репетиторов нанимаешь по три тысячи за урок, — тихо сказал Артём.
Игорь отложил ложку.
— Ты в чужой карман не заглядывай. Павлик — это другое. У него потенциал. И он — моя фамилия. А ты... ты должен сам пробиваться. Я тебе старт дал — крышу над головой. Дальше сам.
— Какой старт? — Артём поднял глаза. — Ты меня даже за стол с собой сажать не хочешь, когда гости приходят.
Это была правда. Когда приходили сослуживцы Игоря, Артёма обычно отправляли «погулять» или сидеть в своей комнате, чтобы «не смущать взрослых». Павлика же выводили читать стихи и демонстрировать успехи в английском.
— Не дерзи, — спокойно сказал Игорь. — Доешь — посуду помой.
Артём встал из-за стола, не доев.
— Спасибо. Я сыт.
Конфликт достиг пика в начале лета, перед самым выпускным. Павлик, которому было уже девять, разбил телефон. Хороший, дорогой смартфон, подаренный Игорем на день рождения.
— Ну, бывает, сынок, — ласково утешал его Игорь, гладя по голове. — Стекло заменим, или новый купим, модель посвежее вышла. Не плачь, мужчины не плачут из-за железок.
В тот же вечер Артём, готовясь к выпускному, попросил денег на рубашку.
— Белую, обычную. У меня старая в рукавах коротка, манжеты до локтя.
— В рукавах коротка... — передразнил Игорь. — А кто вымахал под два метра? Меньше есть надо. Иди у дяди Валеры спроси, может, у него остались с молодости.
— Дядя Валера на два размера меньше меня!
— Ну, тогда работай. Листовки раздавай. Я в твои годы вагоны разгружал.
Таня не выдержала. Она достала из шкатулки свою заначку — откладывала с премий, хотела зубы лечить.
— Вот, Тёма, возьми. Купи рубашку и брюки нормальные.
Игорь увидел деньги и побагровел.
— Ты что делаешь? Мы же договаривались — эти деньги на зимнюю резину!
— Это мои деньги, Игорь! Мои премии! Я хотела на них зубы лечить, но сын на выпускной в обносках не пойдёт!
— Зубы она лечить собралась... А о семье ты думаешь? У нас машина на лысой резине, разобьёмся — кто виноват будет? Твоя щедрость?
Он выхватил купюры из рук жены.
— Никаких рубашек. Пойдёт в том, что есть. Не барин.
Артём перехватил руку отчима.
— Не трогай маму.
Игорь опешил. Пасынок был выше его на голову и шире в плечах.
— Ты... ты что, на кормильца руку поднял?
— Отдай деньги, — тихо сказал Артём.
Игорь швырнул купюры на пол.
— Подавись. Но учти: с этого дня — холодильник раздельный официально. И коммуналка — делишь счётчик на четверых и платишь свою долю. Вырос? Плати.
Наступило лето. В квартире воцарилась холодная война. Артём поступил на заочное, устроился курьером и действительно начал покупать себе еду сам. Он почти не выходил из своей проходной комнаты, когда отчим был дома.
Таня металась между двух огней. Она тайком подкладывала Артёму котлеты, пока Игорь не видел, и стирала его вещи, когда муж был на работе, чтобы не слышать упрёков про «лишний порошок и воду».
В один из июльских вечеров Таня вернулась с дачи раньше обычного — разболелась голова, и она уехала на первой электричке. Открыла дверь своим ключом, тихо вошла. В квартире пахло чем-то вкусным — запечённым мясом и дорогим коньяком.
В гостиной работал телевизор. Игорь и Павлик сидели за накрытым столом. На столе стояла бутылка армянского коньяка, из которой Игорь налил себе в пузатый бокал, тарелка с нарезкой копчёного балыка, красная икра в вазочке, запечённая буженина. Павлик уплетал бутерброд с икрой, болтая ногами.
— Вкусно, пап? — спросил Павлик.
— Ешь, сынок, ешь. Тебе расти надо, мозги питать. Икра — это фосфор, белок.
— А почему мы Артёма не позвали? И маму не подождали?
Таня замерла в коридоре, прижав сумку с кабачками к груди.
Игорь усмехнулся, сделал глоток коньяка и откинулся на спинку дивана.
— Мама на даче, ей там полезно, воздух. А Артём... Зачем его звать? Он нам не компания.
— Ну он же брат, — Павлик потянулся за вторым бутербродом.
— Послушай меня, Павел, — голос Игоря стал серьёзным, наставительным. — В жизни есть свои и есть пришлые. Ты — моя кровь, ты — хозяин в этом доме. Всё, что я делаю, всё, что зарабатываю — это для тебя. Ты — наследник. Понимаешь?
— Понимаю.
— А Артём... он так, приживала. Ошибка молодости твоей матери. Мы его терпим, потому что мы люди благородные. Но он — второй сорт, сынок. Отрезанный ломоть. Никогда не ставь его вровень с собой. Ты — порода, а он — дворняга. Кто хозяин, тот и ест мясо. А дворняге и кости с барского стола — за счастье. Понял?
Павлик жевал бутерброд, глядя на отца с лёгким недоумением, но кивнул:
— Понял.
Таня почувствовала, как сумка выскальзывает из рук. Глухой удар кабачков об пол прозвучал как выстрел.
Игорь вздрогнул и обернулся. Павлик замер с недоеденным бутербродом.
Таня стояла в дверном проёме, бледная, в старом дачном сарафане, с растрёпанными волосами. Она смотрела на мужа, и в её глазах не было ни слёз, ни истерики. Только пустота.
— Тань? Ты чего так рано? — Игорь быстро, суетливо начал собирать со стола тарелку с икрой, пытаясь прикрыть её салфеткой. — А мы тут... чисто мужские посиделки устроили, пока тебя нет.
Таня молча прошла в комнату. Она не смотрела на Павлика, который испуганно вжался в диван. Она подошла к столу.
— Дворняга, значит? — тихо спросила она.
— Ну зачем ты так... Это воспитательный момент, мужской разговор, — забормотал Игорь, пятясь. — Ты контекста не поняла.
Таня взяла тарелку с бужениной. Тяжёлое керамическое блюдо. Игорь дёрнулся, думая, что она в него запустит, и закрыл голову руками.
Но Таня спокойно, даже аккуратно, взяла тарелку. Потом подцепила пальцами вазочку с икрой. И бутылку коньяка.
— Куда? — взвизгнул Игорь. — Это денег стоит!
Таня развернулась и пошла в комнату Артёма. Дверь была приоткрыта. Артём сидел за столом, ел пустую гречку из контейнера и читал учебник.
Она поставила перед ним буженину. Поставила икру.
— Ешь, сынок, — сказала она громко, так, чтобы слышно было в гостиной. — Ешь всё. Ты — мой. Самый первый. Самый родной.
— Мам, ты чего? — Артём ошарашенно смотрел на деликатесы.
— Ешь! — приказала она. — Чтобы ни крошки не осталось.
Она вернулась в гостиную. Игорь стоял красный, с раздувающимися ноздрями.
— Ты что устроила? Ты в своём уме? Я, между прочим...
— Замолчи, — сказала Таня. Спокойно, без крика. Просто выключила звук.
Она подошла к холодильнику. Распахнула дверцу. Достала с «элитной» полки банку дорогих оливок, упаковку финского сервелата, кусок пармезана.
— Таня, положи на место! — заорал Игорь, бросаясь к ней.
Она швырнула сервелат в мусорное ведро. Следом полетел сыр. Банка с оливками с грохотом разбилась о дно ведра, брызнув маслом.
— Ты с ума сошла?! Это же деньги! — Игорь схватил её за руку.
Таня вырвалась с неожиданной силой. Она подошла к шкафу в прихожей, где висела куртка Игоря, достала из кармана ключи от машины и положила их на тумбочку.
— Убирайся, — сказала она.
— Что? — Игорь вытаращил глаза. — Ты гонишь меня? Из моего дома? Да ты здесь никто! Я тут ремонт делал! Я мебель покупал!
— Квартира — моя. Досталась от бабушки, — Таня говорила чётко, раздельно, как диктор. — Ты здесь только прописан временно. Ремонт? Забирай свои обои. Отдирай и уходи. Мебель? Забирай диван. Прямо сейчас на себе выноси.
Павлик заплакал:
— Мама, папа, не надо!
Таня посмотрела на младшего сына. Взгляд её смягчился, но лишь на секунду.
— А ты, Паша, иди в свою комнату. И конструктор собери. Папа сейчас уезжает.
— Куда я поеду на ночь глядя?! — орал Игорь. — Ты истеричка! Завтра проспишься — в ногах валяться будешь!
Таня прошла на кухню, взяла со стола разделочный нож. Не большой, обычный, которым хлеб режут. И начала молча, методично разрезать клеёнку на столе. Ту самую клеёнку, которую Игорь купил неделю назад, потому что «старая ещё нормальная была, но эта по акции».
— Я подам на раздел имущества! Я каждый гвоздь отсужу! — кричал Игорь, натягивая ботинки. Он понял, что это не шутка. В глазах жены было то самое бешенство спокойной лошади, которая годами возила телегу, а потом вдруг разнесла оглобли одним ударом.
— Судись, — сказала Таня, глядя, как он лихорадочно пихает в сумку свои рубашки, не разбирая, чистые они или грязные. — Заодно расскажешь судье про «рациональный подход». Квартира — моя добрачная собственность, разделу не подлежит. А пока — вон.
Когда дверь за ним захлопнулась, в квартире повисла звенящая тишина. Павлик рыдал у себя в комнате.
Артём вышел из своей комнаты. В руках у него была пустая тарелка из-под буженины.
— Мам... он ушёл?
Таня стояла посреди разгромленной кухни, глядя на изрезанную клеёнку. Плечи её опустились. Она вдруг почувствовала дикую, невероятную усталость, но вместе с ней — удивительную лёгкость. Будто сняла тесные туфли, в которых ходила десять лет.
— Ушёл, Тёма. Ушёл.
Она подошла к сыну, взяла у него тарелку и поставила в раковину. Потом посмотрела на него — высокого, худого, в линялой футболке.
— Ты наелся?
— Ага. Вкусно было.
— Вот и хорошо, — Таня впервые за вечер улыбнулась. Улыбка вышла кривой, но живой. — Завтра, Тём, пойдём тебе кроссовки покупать. Нормальные. И куртку новую.
— А деньги?
— А деньги, — она кивнула на мусорное ведро, где в жиже из оливок и масла тонул «элитный» сыр, — деньги мы найдём. Я кольцо обручальное сдам. Оно тяжёлое, грамм пять будет. Как раз на всё хватит.
Она достала из холодильника кастрюлю с супом, понюхала.
— Скис суп. Выливать надо.
— Давай вылью, — Артём перехватил кастрюлю.
— Выливай. А Павлику скажи, пусть выходит. Чай пить будем. С вареньем. У нас малиновое где-то было, бабушкино. Оно общее. Для всех.
Таня села на табуретку и посмотрела на пустой стул, где ещё десять минут назад сидел «хозяин жизни».
— Рациональный подход, — сказала она вслух и неожиданно для самой себя рассмеялась.
Смех был сухой, отрывистый, но с каждым звуком в груди становилось всё свободнее. Где-то в комнате перестал плакать Павлик, прислушиваясь. Артём, выливая суп в унитаз, тоже усмехнулся.
Жизнь, может, и станет беднее, но воздух в квартире определённо стал чище. Без привкуса второсортности.