Марина знала, что через час её возненавидит вся семья.
Она стояла у покосившегося забора, смотрела на дедов дом и прокручивала в голове слова, которые собиралась произнести. Каждое — как гвоздь. В крышку гроба их «родового гнезда».
Дом напоминал скорее склеп, в который забыли провести нормальное электричество. Точнее, электричество там было, но проводка, помнящая ещё времена застоя, искрила от любой нагрузки, словно бенгальский огонь. Шифер на крыше пророс мхом. Крыльцо просело. А в прошлый ливень вода хлестала прямо на диван в гостиной, будто дом плакал от старости.
В кармане вибрировал телефон — опять банк. Ипотека за двухкомнатную квартиру в спальном районе сама себя не оплатит, а зарплата в бухгалтерии была стабильной, но обидно маленькой. Пятьдесят две тысячи. Минус тридцать восемь — ипотека. На остальное изволь прожить месяц.
Марина вздохнула. В багажнике её старенького «Соляриса» томились три килограмма свиной шеи, маринованной в кефире, два ящика помидоров «Бычье сердце» по триста рублей за кило и бутылка хорошего коньяка. Коньяк она купила, чтобы смягчить новость.
Сегодня она собиралась объявить семье, что продаёт дачу.
***
Марина унаследовала этот участок три года назад, когда умерла мама. Бабушка с дедушкой оформили дом на неё ещё в девяностые — как на единственную внучку. Тётя Люся, мамина сестра, тогда не возражала: у неё с мужем была своя дача в Тверской области, побольше и поновее. А Славик, сын Люси, в те годы ещё под стол пешком ходил.
Теперь Марина была единственной собственницей. И единственной, кто платил за всё.
***
Первыми, как всегда, приехали тётя Люся и дядя Витя. Их «Лада» натужно чихнула и заглохла у ворот.
— Мариночка! — Люся, женщина дородная и шумная, как весенняя гроза, выкатилась из машины. В руках она сжимала полиэтиленовый пакет. — А мы вот, к столу! Своё, домашнее!
Марина знала, что в пакете. Три банки прошлогодних огурцов, которые никто не ел из-за переизбытка уксуса, и пачка самого дешёвого печенья, купленного по акции.
— Привет, тёть Люсь. Дядя Витя.
Дядя Витя, худой и молчаливый, выгрузил из багажника пятилитровую баклажку с мутной жидкостью.
— Квас? — с надеждой спросила Марина.
— Самогон. На кедровых орешках. Для здоровья.
Марина поморщилась. «Для здоровья» дяди Вити обычно валило с ног даже бывалых грузчиков, а наутро голова раскалывалась так, словно по ней стучали этим самым «родовым гнездом».
***
Стол накрывали на веранде. Доски пола скрипели и прогибались, грозя отправить всех прямиком в подвал.
Марина выкладывала нарезку. Сырокопчёная колбаса, которую она позволяла себе только по праздникам, ложилась аккуратными кружочками. Твёрдый сыр с пажитником — шестьсот рублей за маленький кусочек. Буженина, которую она запекала полночи.
Тётя Люся суетилась рядом, расставляя свои банки.
— Ой, Маринка, ты зачем столько денег тратишь? — причитала она, ловко подхватывая кусок буженины. — Ммм, нежная. Но мы же люди простые, нам бы картошечки. Ты картошку в этом году не сажала?
— Нет. Я работаю.
— Вот! — назидательно подняла палец Люся, прожёвывая мясо. — А дед всегда сажал. Десять мешков собирали! Труженик был. Не то что нынешние. Только и знаете, что в магазинах покупать.
Марина промолчала. Дед действительно сажал. И умер в семьдесят шесть, надорвавшись на этих грядках. Инсульт случился прямо в огороде, среди помидорных кустов. Но об этом в семье вспоминать не любили. Легенда гласила, что дед «ушёл легко, на любимой даче».
***
Подтянулись двоюродный брат Славик с женой Ирой. Славик, тридцатилетний парень с вечно бегающим взглядом, притащил пакет чипсов и полторашку пива. Ира, худая и вечно недовольная, принесла себя и своё раздражение.
— Тут комары, — заявила она вместо приветствия.
— Это природа, Ирочка! — радостно провозгласила Люся. — Воздух-то какой! Сосны!
Ира брезгливо смахнула с пластикового стола сосновую иголку.
***
Шашлык жарил дядя Витя. Это была его священная обязанность, которая заключалась в том, чтобы стоять у мангала, прикладываться к самогону и переворачивать шампуры, когда мясо уже начинало чернеть.
Марина смотрела на угли и считала в уме.
Четыреста тысяч — крыша. Ровно столько насчитали кровельщики. Шифер, положенный дедом в восьмидесятом, превратился в решето.
Сто тысяч — фундамент. Поплыл, по стенам пошли трещины.
Пятнадцать тысяч — налог на землю. Каждый год.
Десять тысяч — взносы в СНТ.
Электричество. Вывоз мусора. Покос травы, чтобы не оштрафовали пожарные.
Дача высасывала из неё деньги, как насос, а взамен отдавала только кабачки, которые Марина терпеть не могла, и чувство вины за то, что она плохая внучка.
***
Сели за стол.
Дядя Витя, раскрасневшийся от жара и «лекарства», навалил себе полную тарелку мяса. Самые сочные куски, без жира. Марине достались пересушенные края.
— Ну, за встречу! — провозгласил он, опрокидывая стопку.
Все выпили. Марина пригубила вино.
— Мясо отличное, — похвалил Славик, набивая рот. — Где брала? На рынке?
— В магазине. Пятьсот рублей кило.
— Ого! — хохотнул Славик. — Шикуешь! А мы всё на курицу перешли. Ипотека.
Марина сжала вилку. У Славика с Ирой действительно была ипотека — но и зарплаты другие. Он айтишник, она бухгалтер в крупной фирме. Вместе под двести тысяч в месяц.
— Вот кстати, про деньги, — начала Марина. Голос предательски дрогнул. — Я позвала вас не просто так. Есть разговор.
Тётя Люся замерла с огурцом в руке. В воздухе повисло напряжение. Даже комары, казалось, перестали звенеть.
— Крыша течёт, — сказала Марина. — Совсем. Стропила сгнили. Мастера насчитали четыреста тысяч за ремонт. Плюс фундамент, ещё сотня минимум.
— Ой, ну какие мастера, — отмахнулась Люся. — Это они тебя разводят. Витя вон посмотрит, подлатает рубероидом, и ещё сто лет простоит.
Витя, занятый поглощением буженины, неопределённо хмыкнул.
— Витя смотрел пять лет назад, — жёстко напомнила Марина. — И прибил кусок линолеума на дыру. Теперь там чёрная плесень.
— Ну и что? — встряла Ира. — Плесень убирается. Есть средство специальное.
— Я не про средство.
Марина обвела взглядом родню. Славик тянулся за последним кусочком сыра. Люся макала хлеб в мясной сок на блюде.
— Я про то, что больше не могу тянуть этот дом одна. У меня тоже ипотека. И зарплата не резиновая.
— И что ты предлагаешь? — насторожился Витя.
Марина сделала глубокий вдох.
— Либо вы помогаете деньгами. Пятьсот тысяч на троих — это чуть больше ста шестидесяти с каждой семьи. Или...
Она сделала паузу.
— Или я продаю дачу. По закону она моя. Бабушка с дедом оформили её на меня ещё в девяносто втором.
***
Эффект был похож на взрыв.
— Что?! — взвизгнула тётя Люся. Её лицо пошло красными пятнами. — Продать?! Родовое гнездо?! Ты в своём уме?!
— Мать, ты чего, — Славик перестал жевать. — Это же память! Дед строил! Своими руками!
— Дед умер двенадцать лет назад! — Марина повысила голос. — И за эти двенадцать лет вы ни разу — слышите? — ни разу не скинулись ни на ремонт, ни на налоги, ни даже на покос травы!
— А ты нас просила?! — вскинулась Люся.
— Я не должна просить! Вы сюда каждое лето приезжаете! Жарите шашлыки! Собираете мои кабачки! А платит за всё — я одна!
— Ну так это твой дом! — парировала Ира. — Ты и плати!
Марина посмотрела на неё долгим взглядом.
— Вот именно. Мой дом. И я решила его продать.
Повисла тишина. Было слышно, как потрескивают угли в мангале и где-то за забором лает соседская собака.
— Сколько? — вдруг тихо спросил Славик.
— Что — сколько?
— Сколько за него дадут?
Марина достала телефон, открыла заметки.
— Я узнавала. Участок шесть соток, дом под снос — миллион восемьсот, максимум два. Земля тут дорогая, рядом станция электрички.
— Два миллиона?! — У тёти Люси округлились глаза. — И ты хочешь всё себе забрать?!
— Тёть Люсь, — устало сказала Марина. — Я же объяснила. Дом мой по документам. Юридически он принадлежит мне. Я могу вообще ничего никому не давать.
— Ах вот как! — Люся вскочила, опрокинув стакан с морсом. Красная жидкость расплылась по скатерти, как кровь. — Вот, значит, как ты заговорила! Родную тётку обобрать решила! Мать твоя, царствие небесное, в гробу переворачивается!
— Мама, — Марина почувствовала, как сжалось горло, — мама за последний год жизни влезла в долги, чтобы починить тут крышу. Которая опять течёт. И эти долги отдавала я. Два года. Сто двадцать тысяч.
Люся осеклась.
— Я не знала...
— Конечно не знала. Потому что не спрашивала.
Марина встала из-за стола. Ноги не слушались.
— Вот что я предлагаю. Если хотите сохранить дачу — скидываемся на ремонт. По-честному. Если нет — я продаю и никому ничего не должна. Но я готова отдать вам по двести тысяч. Каждой семье. Просто потому, что мы родня.
Она посмотрела на Славика.
— Тебе двести.
На Люсю с Витей.
— И вам двести.
— А себе? — подозрительно спросил Славик.
— А себе — что останется. Миллион четыреста. Закрою часть ипотеки. Может, перестану наконец считать копейки до зарплаты.
Опять тишина. Ира что-то шептала Славику на ухо. Люся вытирала пролитый морс, не глядя на племянницу.
— Нам надо подумать, — наконец сказал Витя.
— Думайте, — кивнула Марина. — У вас месяц. Потом я выставляю дом на продажу.
Она пошла в дом. На полпути обернулась.
— И вот ещё что. Сегодняшний стол обошёлся мне в восемь тысяч. Мясо, сыр, коньяк, который вы даже не открыли. В следующий раз — скидываемся поровну. Или каждый привозит своё.
***
Родня уехала через полчаса. Без долгих прощаний, без обычных «созвонимся», «надо чаще видеться». Молча погрузились в машины и укатили, подняв пыль на просёлочной дороге.
Марина осталась одна.
Она сидела на покосившемся крыльце, смотрела на заросший участок и пила тот самый коньяк. Прямо из горлышка. Первый раз в жизни.
Странное дело: она ждала, что будет плакать. Что накроет чувство вины, стыда, страха. Но вместо этого — пустота. И что-то похожее на облегчение.
Телефон звякнул. Сообщение в семейный чат, куда она заглядывала раз в полгода.
От Славика: «Мы согласны на 200. Ир говорит, на дачу больше не поедем. Пусть Маринка кабачки сама жрёт».
От тёти Люси, через минуту: «Предательница».
И — тишина.
Марина допила коньяк, поставила бутылку на перила. Достала телефон, нашла номер риэлтора.
— Алло? Да, это по поводу участка в СНТ «Берёзка». Можно выставить на следующей неделе? Отлично. Жду.
Она убрала телефон, посмотрела на дом. Облупившаяся краска, треснувшие наличники, просевшая крыша.
«Прости, дед, — подумала она. — Но ты же сам говорил: живые важнее мёртвых».
Где-то за соснами садилось солнце. Комары звенели над головой. Пахло дымом от остывающего мангала и скошенной травой с соседнего участка.
Марина достала из сумки бумажник, вытащила старую фотографию. Дед в клетчатой рубашке, улыбающийся, с лопатой в руках. На обороте выцветшими чернилами: «Внучке Мариночке на память. Живи счастливо».
Она аккуратно положила фотографию обратно.
Счастливо — постарается.