Тридцать первого декабря, за два часа до боя курантов, Людмила застёгивала дорожную сумку. Анатолий стоял в дверях и не верил своим глазам.
— Ты куда? — Домой. — Ты же продала квартиру. — Нет, Толя. Я её оставила. На такой вот случай.
И случай — настал.
А ведь три года назад всё начиналось красиво.
Познакомились на даче у общих знакомых. Людмиле тогда было пятьдесят три, Анатолию — пятьдесят шесть. Оба разведённые, дети взрослые, за плечами по одному неудачному браку. Сначала разговоры за общим столом, потом прогулки вдоль речки, потом телефонные звонки каждый вечер — когда голос в трубке становится нужнее, чем сон.
— Переезжай ко мне, — предложил Анатолий через полгода. — Квартира большая, двухкомнатная. Чего порознь маяться? — А с моей что делать? — Продай. Деньги на счёт положи, будет подушка безопасности.
Людмила кивнула. И промолчала.
Квартиру свою — тоже двухкомнатную, в хорошем районе, почти в центре — она не продала. Сдала тихим квартирантам-пенсионерам и оставила на всякий случай. А Анатолию сказала, что продала.
Почему соврала — сама толком объяснить не могла. Первый муж казался идеальным первые пять лет, а потом выяснилось, что у него параллельная жизнь с секретаршей. Развод, дележка имущества, суды. Людмила тогда осталась с дочерью в однушке на окраине и десять лет выплачивала ипотеку за нынешнюю двухкомнатную.
Так что она давно научилась не класть все яйца в одну корзину. Как говорила покойная мама: «Доверяй, дочка, но ключи от дома держи при себе».
Жили хорошо. Даже очень.
Он — инженер на заводе, она — бухгалтер в строительной фирме. Зарплаты складывали в общий котёл, крупные покупки обсуждали вместе. Мелкие разногласия не в счёт — у кого их не бывает. Он любил футбол по выходным, она предпочитала сериалы про врачей, но как-то научились договариваться.
— Толя, ты опять пульт под подушку засунул, — беззлобно ворчала Людмила. — Это не я, он сам туда залез, — отшучивался Анатолий. — Пульт живёт своей жизнью.
И они смеялись. Потому что когда людям хорошо вместе — смешным становится любая ерунда.
— Мы с тобой как два тапочка из одной пары, — говорил Анатолий, обнимая её за плечи. — Это ты тапочек. А я — домашние туфли. Более изящная модель.
Единственное, что омрачало эту идиллию, — сестра Валентина из Саратова. Приезжала редко, но каждый визит Людмила вспоминала потом неделями.
— Толя, сестра звонила, — сообщила Людмила в середине декабря, и по её голосу Анатолий сразу понял: новости не из приятных. — И что? — Хотят на Новый год. К нам. Всей семьёй. — Это как — всей? — Она с мужем Геннадием. И сын Костик с женой Леной. — Костику тридцать два года. Какой он Костик? — поморщился Анатолий. — И куда мы их положим? У нас две комнаты. — Вот и я о том же. Но она уже билеты купила.
Анатолий вздохнул и потёр переносицу.
— Ладно. Разместимся как-нибудь. Не выгонять же родную сестру. — Толя, это четыре человека. На неделю. У нас негде развернуться. — Разберёмся, Люда. Не драматизируй.
Она промолчала. Но уже тогда почувствовала — праздники будут испорчены.
Родственники приехали двадцать восьмого декабря. Валентина с порога начала распоряжаться так, будто всю жизнь здесь прожила.
— Люда, нам в большой комнате постелешь. Мы с Геной привыкли на широкой кровати. Костик с Леночкой — в маленькой. — А мы с Толей тогда где? — спросила Людмила, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. — На кухне раскладушку поставьте. Потерпите недельку, ничего страшного.
Людмила посмотрела на Анатолия. Ждала, что он скажет: «Валь, это перебор. Мы тут живём, а не вы». Но он только развёл руками.
— Валь, может, как-то по-другому устроимся? — Толя, не начинай. Мы с дороги устали, еле живые.
Геннадий — грузный мужчина с вечно недовольным лицом — уже расположился на диване и взял пульт от телевизора. Костик с женой молча тащили чемоданы в маленькую комнату.
Людмила так же молча пошла на кухню — искать раскладушку в кладовке.
Первые два дня прошли в хаосе.
Валентина критиковала всё подряд. Как Людмила готовит — невкусно. Занавески — старые, выцветшие. Посуда — дешёвая. Плитка в ванной — позапрошлый век.
— Толя, вам бы ремонт сделать, — поучала она брата за завтраком. — Живёте как в девяностых. — Нас устраивает, — сухо ответил Анатолий. — Вас-то устраивает. А гостям каково?
Геннадий ел за троих, причём молча и сосредоточенно, словно его неделю не кормили. Костик с Леной оккупировали ванную комнату по два часа утром и вечером.
А по ночам Людмила с Анатолием спали на узкой скрипучей раскладушке. Он ворочался, она не могла заснуть, оба просыпались разбитыми.
— Толя, это ненормально, — шептала она на третью ночь. — Мы в собственном доме как приживалы. — Потерпи. Скоро уедут. — Скоро — это когда? Четвёртого января? Ещё неделя. — Люда, ну что я сделаю? Родня.
Она отвернулась к стене и закрыла глаза. Но заснуть так и не смогла.
Тридцатого декабря случился первый открытый конфликт.
Людмила вернулась из магазина с тяжёлыми сумками — готовилась к праздничному столу. В прихожей её встретила Валентина, уперев руки в бока.
— Люда, а почему мне не позвонила? Не спросила, что нужно купить? — В каком смысле? — В прямом. Я тоже хочу участвовать. А ты всё сама решаешь, как хозяйка. — Я и есть хозяйка, — не выдержала Людмила. — Здесь живу. И купила то, что нужно для праздника: колбасу, сыр, овощи, фрукты. — Колбасу какую взяла? — Докторскую и сервелат. — Фу, докторскую. Гена её терпеть не может.
Людмила поставила сумки на пол.
— Я потратила двенадцать тысяч. Своих личных денег. Хочешь — купи Гене что-то другое. — Подумаешь, деньги. Мы, между прочим, не нахлебники какие-то.
Тут в коридор заглянул Анатолий.
— Девочки, о чём спор? — Люда обижается на любое замечание, — тут же пожаловалась Валентина. — Слова сказать нельзя. — Люда, ну что ты, — примирительно сказал он. — Валя же не со зла.
Людмила посмотрела на него долгим взглядом. Промолчала. И ушла на кухню разбирать продукты.
Тридцать первого декабря с самого утра атмосфера была натянутой, как струна.
Людмила с шести часов стояла у плиты. Резала салаты, запекала мясо, готовила закуски. Валентина периодически заходила на кухню и стояла над душой.
— Майонеза много кладёшь. — Нормально. — Много, говорю. У нас диабетики — Гене жирное нельзя. — Так пусть не ест этот салат, — не выдержала Людмила. — Я для всех готовлю. — Ты как со мной разговариваешь? — вспыхнула Валентина. — Толя! Толя, иди сюда! Слышал, что она мне сказала?
Анатолий зашёл на кухню с виноватым видом.
— Люд, потише бы. Новый год всё-таки. — Толя, я с шести утра на ногах. Восемь часов без перерыва. Может, кто-нибудь поможет? — Мы гости, — отчеканила Валентина. — Гостям помогать не положено. — Можно хотя бы предложить помощь. Это элементарная вежливость. — А ты тут вообще не хозяйка, — вдруг сказала Валентина, и голос её стал ледяным. — Сама на птичьих правах живёшь. Квартира-то Толина, не твоя.
Повисла звенящая тишина.
Людмила медленно положила нож. Посмотрела на Анатолия. Ждала. Одного слова ждала: «Валя, прекрати. Люда — моя жена, это наш общий дом».
— Валь, загнула, конечно, — сказал он. — Но формально... формально она права. Квартира оформлена на меня.
Людмила молча сняла фартук. Вышла из кухни.
В прихожей она достала из шкафа дорожную сумку и начала складывать вещи.
— Ты куда? — появился Анатолий. — Люда, ты что? — Домой. — Какой домой? Ты же продала квартиру! — Нет, Толя. Не продала. Оставила на всякий случай. Этот случай настал. — То есть ты мне три года врала? — А ты врал, что мы равноправные. Что это наш общий дом. Оказалось — я на птичьих правах. — Это она сгоряча сказала. Не слушай. — Ты промолчал. Ты мог сказать одно слово. Одно. Но ты сказал: «Формально права». После этого мне здесь делать нечего.
В коридор выглянула Валентина с довольной усмешкой.
— Что происходит? — Ухожу. Встречайте Новый год без меня. — Куда пойдёшь-то? — хмыкнула Валентина. — В гостиницу? — Домой. У меня есть собственная квартира. Двухкомнатная. Почти в центре.
Валентина открыла рот — и закрыла. Усмешка сползла с её лица. Анатолий побледнел.
— Люда, давай поговорим... — О чём, Толя? О том, что твоя сестра три дня меня унижала, а ты молчал? О том, что меня, хозяйку дома, переселили на раскладушку на кухню? О том, что я как прислуга готовлю праздничный стол, а в ответ слышу про птичьи права? — Не слушай ты Вальку... — Нет, Толя. Она сказала то, что думала. А ты — подтвердил.
Людмила застегнула сумку. Надела пальто. Взяла ключи.
— С наступающим.
И закрыла за собой дверь.
Своя квартира встретила её тишиной и холодом.
Людмила открыла форточки — выветрить застоявшийся воздух. Включила отопление. Батареи зашумели, нехотя просыпаясь. Квартиранты съехали ещё в октябре, с тех пор она заезжала сюда редко — проверить, что всё в порядке.
Она села на диван в гостиной. Здесь было пусто, но это была её пустота. Её стены, её окна, её тишина.
Телефон зазвонил около десяти вечера.
— Люда, возвращайся. Новый год через два часа. Стол накрыт, всё готово. — Не вернусь. — Ну брось, погорячились, бывает. Праздник же. — Ты унизил меня при всей родне. И даже не извинился. — Ну... извини. Возвращайся?
В трубке послышался громкий смех Валентины и звон бокалов. Там уже праздновали.
— Нет. С Новым годом, Толя.
И нажала отбой.
В полночь она открыла бутылку шампанского, которую нашла в холодильнике. Налила себе бокал. За окном гремели салюты.
— С Новым годом, Людмила Сергеевна, — сказала она себе. — Ты всё сделала правильно.
И впервые за три дня — улыбнулась.
Первого января Анатолий звонил трижды. Людмила не брала трубку.
Второго пришло сообщение: «Валька уехала. Можешь вернуться».
«Могу. Но не хочу», — написала она в ответ.
«Это как?»
«Мне нужно подумать».
Третьего января Анатолий приехал сам. Позвонил в домофон, поднялся, вошёл в квартиру и огляделся.
— Ничего себе хоромы... Всё это время пустая стояла? — Сдавала. Квартиранты съехали осенью. — Почему не сказала? — Не твоё дело. Это моя квартира. Моя страховка. — От чего страховка? — От того, что случилось тридцать первого.
Анатолий тяжело опустился на табуретку в кухне.
— Люда... Я не со зла. Растерялся. — Ты три дня растерялся? — Сестра же. Неудобно было ей перечить. — А мне — удобно было перечить? Меня — удобно было унижать при чужих людях? — Какие чужие? Родня. — Вот именно. Ты выбрал родню. Я выбрала себя.
Он просидел у неё два часа.
Рассказал, как прошёл Новый год без неё. Валентина весь вечер ворчала и говорила, что Людмила «устроила сцену на пустом месте». Геннадий молча ел салаты. Костик с Леной уткнулись в телефоны и за весь вечер сказали три слова. Салаты пришлось доделывать Валентине.
— Она столько майонеза туда вбухала — есть невозможно было. — Надо же, — усмехнулась Людмила. — А мне говорила, что я много кладу. — Она во всём такая. — Дело не в ней. Дело в тебе. Ты должен был меня защитить. — Понял. Больше такого не повторится. — Откуда мне знать? — Клянусь.
Людмила посмотрела на него. Она его любила — это правда. Три года были хорошими.
Но того, что случилось, забыть не получится.
— Я подумаю, — сказала она.
Она думала неделю.
Анатолий звонил каждый день. Сначала оправдывался, потом просто разговаривал — о погоде, о работе, о том, как скучает. Однажды приехал с букетом роз.
— Валька звонила, — сообщил он, расставляя цветы по вазе. — Жаловалась, что ты её опозорила. — Я опозорила? — Говорит, выпендрилась со своей квартирой. Показала, какая богатая. — А ты что ответил? — Что сама виновата. И что без приглашения приезжать больше не нужно. — Серьёзно? — Обиделась. Трубку бросила.
Людмила молча кивнула.
— Толя, — сказала она после паузы. — Если я вернусь, у меня будут условия. — Какие? — Первое. Эта квартира остаётся моей. Я её не продаю. — Хорошо. — Второе. Твоя родня приезжает только по договорённости. Если я против — не приезжает. — Договорились. — Третье. Я — хозяйка в доме. Наравне с тобой. Не гостья, не приживалка. Хозяйка. — Люда, ты всегда была хозяйкой... — Нет. Пока ты не сказал этого вслух — я была никем.
Он помолчал, глядя в пол.
— Хочешь, я Вальке позвоню? Скажу при тебе? — Не надо. Мне важно, что думаешь ты. — Я думаю, что был идиотом. Что чуть тебя не потерял. — Почти потерял. — Но ведь не потерял?
Людмила помолчала.
— Не потерял. Пока.
Она вернулась двенадцатого января.
В раковине громоздилась гора немытой посуды. В холодильнике было пусто, только засохший сыр и банка солёных огурцов.
— Это что такое? — Без тебя как-то... не до уборки было. — За неделю нельзя было посуду помыть? — Думал, ты вернёшься и...
Он осёкся, увидев её взгляд.
— Шучу. Сейчас всё сделаю.
Людмила села на табуретку и смотрела, как он возится у раковины. Неуклюже тёр тарелки, ронял вилки, разбрызгивал воду. Но старался.
— Губкой три, а не ладонью. — Знаю. — По тебе не видно.
Он обернулся и виновато улыбнулся.
— Хорошо, что ты вернулась. — Посмотрим.
Жизнь постепенно вошла в прежнюю колею. Но что-то изменилось.
Анатолий стал внимательнее. Спрашивал её мнение по любому поводу. Сам мыл посуду после ужина, не дожидаясь напоминаний. Когда смотрел футбол — вполголоса, чтобы не мешать.
Валентина больше не звонила. Анатолий сам набрал её в конце января — поговорили сухо и коротко.
— Обиделась? — спросила Людмила. — Наверное. Мне всё равно. — Это же твоя сестра. — Которая чуть не разрушила мою семью. Пусть сидит в своём Саратове.
В феврале Людмила съездила в свою квартиру. Проверила батареи, вытерла пыль, постояла у окна.
— Куда ездила? — спросил Анатолий вечером. — К себе заглянула. Проведать. — Как там? — Стоит. Ждёт.
Он кивнул. Ничего не сказал.
Он понял правила. Людмила рядом, она его любит. Но у неё есть запасной аэродром. Место, куда можно уйти. И это делало их отношения честнее, чем прежде.
— Люд, — спросил он однажды вечером, — а если бы не было этой квартиры? Что тогда? — Не знаю. Может, терпела бы. А может, ушла бы в никуда. — В никуда — страшно. — Поэтому и не продала. — То есть ты мне с самого начала не доверяла? — Доверяла. Но проверять не хотела. — А сейчас? — Сейчас — проверила. Результат меня не обрадовал.
Он опустил глаза.
— Я исправлюсь. — Уже исправляешься. Посуду моешь почти без напоминаний. Прогресс.
Он рассмеялся. Она — тоже.
— Ты счастлива? — спросил он как-то поздним вечером, когда они сидели на кухне и пили чай. — Да. А ты? — Тоже. Только иногда кажется, что ты в любой момент можешь уйти. — Могу. — И это нормально? — Это честно, Толя. Мы вместе, потому что хотим быть вместе. Не потому что некуда деваться.
Он помолчал. Потом обнял её.
— Хороший ты человек, Люда. — Знаю, — сказала она. — Совершенно замечательный человек.
И они засмеялись.
Потому что смеяться вместе — это лучшее, что могут делать двое людей, которые наконец научились друг друга уважать.
Запасной аэродром так и остался стоять в центре города. Людмила надеялась, что он больше никогда не понадобится.
Но ключи от него лежали в её сумочке. На всякий случай.