Куртка на плечах и трещина на чашке
Звонок Светы застал меня на кухне. Я как раз пыталась оттереть от чашки старую трещину — она подтекала, но выбросить рука не поднималась.
— Марина, ты в своём уме? — её голос был ровным, от этого стало физически холодно. — Мне Клавдия Петровна только что живописала, как ты вчера во дворе с моим сыном целовалась. Это правда?
В тишине было слышно, как капает вода из крана. Кап. Кап. Я смотрела на эту дурацкую чашку.
— Свет, я могу объяснить...
— Объяснить что? — она рассмеялась коротко, сухо. — Что ты, прости Господи, со своим крестником? Мне сорок четыре, у меня муж, работа, ипотека! Ты моя подруга! Или была.
Она бросила трубку. Я долго сидела, держа в руках эту тёплую, липкую от моющего средства чашку. Всё началось не с поцелуя во дворе. Всё началось с котлет.
---
Артём, сын Светы, в пятнадцать лет ел на нашей кухне котлеты так, будто соревновался за звание чемпиона. Руки торчали из рукавов, голос ломался.
— Марин, добавь ему, — смеялась Света. — Растёт же.
Я подкладывала. Он молча кушал, уставившись в тарелку, краснея до корней волос. Я думала тогда: «Бедный, переходный возраст». И всё.
Потом они уехали. Лет пять я видела его только на фото в телефоне Светы: вот он в студенческой форме, вот с дипломом. «Вымахал, гадёныш», — говорила я. И шла размораживать фарш.
Тот вечер в баре
Муж был в отъезде, сын у сестры. Я зашла в бар не потому, что хотелось вина. А потому, что в пустой квартире было слишком громко. Тихо, но громко, понимаете?
— Марина?
Я обернулась. Парень в тёмной куртке. Высокий. Лицо... Знакомое. Но нет.
— Простите, я...
— Артём. Светина мама, — он улыбнулся, и в уголках глаз собрались морщинки. Совсем взрослые.
Мозг с трудом сложил картинку. Этот уверенный мужчина и тот красноухий подросток.
— Чёрт... Просто не узнала. Садись. Что ты тут делаешь?
— Работаю. В IT. Год уже тут.
Мы говорили ни о чём. О городе, о работе. Потом он спросил:
— А ты как? Всё так же — муж, сын, бутерброды утром?
В его тоне не было насмешки. Было... внимание. Как будто он правда хотел знать.
— Да уж, — я засмеялась как-то сдавленно. — Рельсы, знаешь ли. Расписание.
Он посмотрел на меня. Прямо. Не отводя глаз.
— А тебе не скучно по ним ехать?
У меня перехватило дыхание. Так просто. И так точно.
— Иногда, — выдохнула я, сама удивляясь своей честности. — До одури.
Он кивнул, будто понял всё без слов. Заплатил за моё вино. Мы вышли.
На улице резко пахло снегом и бензином. Я ёжилась.
— Замёрзла, — констатировал он. Не спрашивая, снял свою куртку и накинул мне на плечи.
Это была не романтичная шинель из кино. Обычная синтетическая куртка, пахнущая стиральным порошком и чем-то ещё, чистым, мужским. Тепло от неё шло волнами. Я утонула в этом тепле.
— Спасибо, — пробормотала я.
А он повернулся и поцеловал. Нежно. Но без тени сомнения. Как будто так и должно было случиться. Во рту остался вкус его кофе и холодного воздуха.
Я отпрянула.
— Артём... Ты чего? Я же... я...
— Ты красивая, — перебил он. — И уставшая. И мне всегда нравилось, как ты смеёшься. Ещё с тех пор, на кухне.
— Я тебе как тётя! — выпалила я, чувствуя, как горит лицо.
— Мне двадцать три, Марина. Я давно не ребёнок. А ты... ты не тётя. Ты женщина. Которая сейчас дрожит не от холода.
Он был прав. Я дрожала внутри. От страха. И от дикого, запретного возбуждения.
— Поехали ко мне, — сказала я. Голос прозвучал чужим.
В подъезде пахло жареной рыбой и освежителем. Мои руки тряслись, когда я искала ключи. И вот он — порог. И на нём... маленькие, потрёпанные кроссовки моего сына. Он же у тёти! Значит, вернулся.
У меня внутри всё рухнуло. Символично, да? Порог моего дома. Символ моего «правильного» мира. И эти кроссовки — стоп-сигнал.
Артём посмотрел на обувь, потом на меня.
— Я пойду, — сказал он просто.
Я схватила его за рукав. Куртка была шершавой на ощупь.
— Нет. Заходи. Тихо.
Мы проскользнули в квартиру, как воры. В комнате сына горел свет, доносились звуки игры. Мы прошли на кухню. Я включила свет. И увидела на столе ту самую треснутую чашку. С утра в ней был чай.
На кухне, которая всё помнит
— Кофе? — спросила я, и голос дрогнул.
— Давай.
Я повернулась к кофемашине спиной. Чувствовала его взгляд на затылке. Потом его руки легли мне на талию. Тяжело. Твёрдо.
— Марина...
Я обернулась. И всё. Не было больше ни мыслей, ни страхов. Было только его тело, прижатое к моему, его губы, его руки, срывающие с меня этот дурацкий трикотажный кардиган, символ моей удобной жизни.
Это не было нежным любовным актом. Это было что-то жадно-отчаянное. Как глоток воды в пустыне. Я кусала его за губу, царапала спину, мы сшибали стулья. На полу, на холодном кафеле. Потом он поднял меня, поставил на стол. Медная сахарница со звоном упала.
И тут дверь на кухню скрипнула.
Мы замерли. Я, с закинутыми за его плечи ногами. Он, с взъерошенными волосами.
В проёме стоял мой сын. Десять лет. Широко открытые глаза. В них промелькнуло непонимание, потом ужас, потом стыд. За меня.
— Мам?.. — его голосок сорвался.
Я сползла со стола, закуталась в кардиган.
— Ваня, иди в комнату. Сейчас всё объясню.
Он не двигался. Смотрел на Артёма.
— Это дядя Артём?.. Из фото?
Артём сделал шаг вперёд, поправил футболку. Выглядел жалко и нелепо.
— Привет, Ваня. Да, это я.
— Что вы делали? — спросил сын с пугающей прямотой.
— Мы... разговаривали, — соврала я. Сердце колотилось где-то в горле.
— Разговаривали без штанов?
Тишина. Такой тишины я не слышала никогда. Артём первым её разорвал.
— Ваня, твоя мама... она хороший человек. Просто ей иногда бывает очень одиноко. А я... я её друг.
— Друг? — сын фыркнул. В его десятилетнем «фырке» было больше презрения, чем во всех словах Светы. — Я всё папе расскажу.
Он развернулся и ушёл. Хлопнул дверью.
Я опустилась на стул. Всё тело била мелкая дрожь.
— Боже... Боже мой... Что я наделала...
Артём сел напротив. Попытался взять мою руку. Я дёрнулась.
— Не трогай. Уходи. Пожалуйста. Просто уйди.
Он ушёл. Я слышала, как за ним тихо щёлкнула входная дверь. Я сидела на кухне. На полу валялась опрокинутая сахарница, белые кристаллы рассыпались по кафелю. Как осколки.
Неделя страха
Следующая неделя — это фильм ужасов в замедленной съёмке.
Сын молчал. Смотрел сквозь меня. На прямой вопрос: «Рассказал папе?» — пожимал плечами: «Ещё нет».
Муж вернулся из командировки уставший, довольный.
— Соскучился по вам, — обнял меня. От его прикосновения мне стало плохо.
Я стала мастером конспирации. Удаляла историю звонков. Прятала телефон. Отскакивала от окон, если во дворе была тень, похожая на его силуэт.
Артём писал только один раз: «Прости. Я исчезну, если скажешь».
Я не ответила. Какое я имела право говорить «прости» или «не исчезай»? Я сожгла мост. И наблюдала, как на том берегу стоят все, кого я люблю.
Клавдия Петровна. Финал.
Всё вскрылось из-за мусора. В прямом смысле.
Я выносила пакет. И столкнулась с ним в подъезде. Он ждал, видимо, меня.
— Марина. Одну минуту.
— Нет, — я попыталась пройти.
Он мягко, но настойчиво взял меня за локоть.
— Я не могу просто взять и вычеркнуть. Скажи, что это было. Для тебя.
Я посмотрела на его лицо. Взрослое. Настоящее. В нём не было игры. Была боль.
— Это было... как глоток воздуха, — прошептала я. — Которого я не знала, что мне не хватает. А теперь я задыхаюсь совсем.
Я подняла руку, прикоснулась к его щеке. В последний раз.
И в этот момент с лестничной клетки появилась она. Клавдия Петровна. С двумя пакетами мусора в руках. Увидела. Застыла. Её глаза, хитрые и жадные, прыгали с моего лица на его, с моей руки на его щеку.
— Ой, Мариночка! Не помешала? — сладко прощебетала она.
— Нет, — я убрала руку. — Это... сын подруги. Прощается, уезжает.
— А-а-а... — протянула она. — Понятненько. Ну, счастливого пути.
Она пошла вниз, оборачиваясь. Я знала, что у неё уже чешется язык. Что через час Свете позвонят «добрые люди».
Так и вышло.
---
Сейчас я сижу на той же кухне. Та же треснутая чашка передо мной. Только теперь в ней не чай, а что-то покрепче. Муж ушёл к брату «подумать». Сын молчит в комнате, играет в ту же игру. Мир не рухнул с грохотом. Он осыпается тихо, как песок сквозь пальцы. Крошка за крошкой.
И знаете, что самое ужасное? Иногда, в этой оглушающей тишине, я ловлю себя на мысли о запахе той куртки. И о том тепле. И мне до сих пор... стыдно это говорить... становится тепло.
Вот и вся история. Не оправданий, не советов про «отпусти себя» я не жду. Просто спрошу, раз уж досидела до конца: а вам когда-нибудь хватало духу (или глупости) сделать шаг к тому самому «глотку воздуха», зная, что после можно и захлебнуться? Или страх — это и есть та самая, единственная, мудрая защита?