Часть первая
Луговые травы, подогретые августовским солнцем, густо и сладко дышали медовым разгоном. От фермы тянуло парным молоком, навозом и сеном. Колхоз «Рассвет», раскинувшийся по пологим холмам, застыл в послеобеденной истоме; только вдалеке, на бескрайнем клине, поднималась пыль и мерно урчали трактора. На одном из них, Галя знала точно, работал Захар.
Телятник встретил её прохладой и нетерпеливым хором. Десятки влажных бархатных носов тянулись к ней, большие глаза-блюдца умоляюще моргали. Галя автоматически, с привычной нежностью, раздавала порции, приговаривала: "Ну, жадюги, ну потерпите… Всем хватит". Но мысли её были далеко, там, на пыльной дороге, что вела к дому телятницы Людки-заведующей. Людки, у которой всегда был наглаженный фартук и смех, слышный через всю ферму.
"Он тебе, Галь, опять нос утёр, — голос Зинаиды, грузной доярки, всё ещё звучал у неё в ушах. – Я сама видела, трактор его у конторы стояла, а он к тому крыльцу, к Людкиному, семенит. Небось, гвоздь для косилки "одолжить"пошёл опять…
Галя вздохнула, поставила пустое ведро. Десять лет. Десять лет с того дня, как Захар, тогда ещё безусый пацан, лихо подкатил на мотоцикле с коляской к сельскому клубу и, не глядя на других девчат, протянул ей, застенчивой Галине, букет ромашек. Она отдала ему всю свою тихую, крепкую как корень берёзы, любовь. А он… Он отдавал своё внимание многим. Тракторист, первый парень на деревне, балагур и запевала. Румяные снохи, городские практикантки, весёлые вдовы – его «Беларусь» то и дело находила повод заглохнуть возле чьего-нибудь двора. «Бабник, есть бабник», — с горькой усмешкой подумала Галя.
Вышла из телятника, прищурилась от солнца. Простор был огромен и ясен. За полями, где колосилась, наливаясь тяжестью, пшеница, синел лес. А здесь, у фермы, кипела своя жизнь: мычали коровы на выгоне, звенели бидоны, скрипела несмазанная арба. Сараи, скотные дворы, конюшни – всё это было её миром, миром прочных запахов и усталости.
И вдруг она увидела его. Со стороны поля, грохоча и сверкая начищенной (он всегда любил, чтобы техника блестела) кабиной, катил трактор. Захар. Он сидел за штурвалом легко, развалясь, одна рука на рычаге, другая, возможно, уже махала кому-то из девчат у огородов. Сердце Галя сжалось то ли от привычной боли, то ли от привычной нежности.
Она не стала прятаться. Встала вытирая руки об передник. Трактор, подрагивая, приблизился и остановился. Захар спрыгнул на землю, мягко, как кошка, несмотря на свою богатырскую стать. Лицо его, загорелое, с белыми морщинками от улыбок у глаз, было беззаботно.
— Галюнь! — крикнул он, и голос его был тёплым и искренним. — Телят управила?
— Управила, — коротко ответила она, глядя куда-то мимо него, на прицеп с бороной.
— Жарко сегодня, пыль коромыслом, — он подошёл ближе, снял промасленную кепку, провёл рукой по волосам. От него пахло соляркой, потом и степным ветром. -Двадцать гектаров взбороновал. Двигатель, понимаешь, подтупливает, надо бы заглянуть к механизаторам… А ты чего такая пасмурная? Устала?
Он смотрел на неё, и в его глазах, ясных и ничего не скрывающих, она не увидела ни тени вины. Он всегда был таким. Он мог провести вечер у Людки, а вернувшись домой, искренне рассказывать ей, Гале, смешные истории и спрашивать, как дела в телятнике. Он не врал, он просто… жил. Так, как дышал.
— Зинаида говорила, ты к Людке заезжал, — тихо, но чётко сказала Галя, поднимая на него глаза.
Захар на мгновение замер. Потом усмехнулся, но в усмешке мелькнула тень досады.
— А, Зинка… У неё язык без костей. Ездил, ну. Косилка у ее мужика сломалась, попросила глянуть. На пять минут. Делов-то.
— На час , — поправила Галя. Она не знала точно, но чувствовала, что именно так.
Захар молча вздохнул. Он подошёл вплотную, взял её за руку.
— Галь… Ну что ты?Столько лет вместе. Ты моя жена. А это всё… так, ветер. Пошуметь, посмеяться и улететь. Ты же знаешь.
Она знала. Знать-то знала. Но от этого не становилось легче. Она выдернула руку.
— Ветер твой по всему колхозу гуляет. И по соседним тоже. Я уж слышала.
— Брось, — голос его стал твёрже. — Работа у меня такая, люди кругом. Не в монастыре живём. Иди домой, борща свари, я к вечеру вернусь. Надо за запчастями съездить.
Он повернулся, собираясь лезть обратно в кабину. Его спина в синей, пропотевшей на лопатках робе была ей так знакома, так любима и так бесконечно чужая в этот момент.
— Захар, — вдруг позвала она.
Он обернулся.
— А если бы у меня был такой "ветер"? Если бы я к другим мужикам ходила "на пять минут"?
Он смотрел на неё долго. В его глазах проплыло что-то похожее на удивление, даже на лёгкий испуг. Видимо, он никогда об этом не думал. Потом он махнул рукой.
— Что ты несёшь-то, Галя. Ты не такая. Ты — другая.
И, взревев двигателем, трактор тронулся с места, медленно пополз вдоль фермы, оставляя за собой струйку сизого дыма и плотный, горький запах солярки.
Галя смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом конторы. "Другая", — повторила она про себя его слова. Да, другая. Её мир был здесь: в мычании телят, в тяжёлых вёдрах, в запахе сена и молока. Его мир был там, за штурвалом, в гуле мотора, в бескрайних полях и на весёлых посиделках в чужих домах. Их миры соприкасались, но не сливались.
С поля донёсся протяжный гудок другого трактора – звали на перекур. Галя вздохнула, поправила косынку и пошла обратно в телятник. Её ждала работа. Настоящая, прочная, нужная. Та, что никогда не предаст и не назовёт её "другой", подразумевая, что есть какая-то "такая", более интересная и весёлая жизнь.
Сенокос был в самом разгаре. Клубы пыли, сладковатый запах скошенной травы, переходящий в пряный аромат сена, и неугомонное стрекотание кузнечиков в придорожных бурьянах. Ферма работала в усиленном режиме, и телятник не был исключением. Но сегодня, в субботу, часть работ свалилась на плечи механизаторов и доярок – нужно было переворошить и убрать в сарай первую партию сена, пока небо на западе не затянулось свинцовыми тучами.
Галя, закончив дневную раздачу молока, вышла на двор. Тишина была непривычной – большинство людей были на дальнем покосе. Она вспомнила, что утром оставила на старом сеновале, что за конюшней, свою самую удобную тяпку. Та сеновал почти не использовался, был полузаброшен, но тень от него была густая, и Галя частенько там в обед отдыхала.
Она пошла не спеша, устало разминая поясницу. Воздух был густым, горячим, пыльным. Под ногами хрустела высохшая трава. Подойдя к огромным, посеревшим от времени дверям сарая, она уже протянула руку к щеколде, как вдруг услышала изнутри звуки. Не просто шорох сена, а сдавленный смех, женский, звонкий и молодой. И голос – низкий, знакомый до боли, басовитый смех Захара.
Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Рука сама собой опустилась. Дверь была неплотно прикрыта, и в щель пробивался узкий луч света, выхватывая из полумрака золотистые крупинки сенной пыли. Галя, затаив дыхание, которую ненавидела себя в эту секунду, прильнула к щели.
Они были в самом углу, на разостланной куртке Захара. Он, полураздетый, загорелый и мощный, как бык, склонился над белым, хрупким телом Светки, новой доярки, девчонки, приехавшей из города на практику. Светка закинула руки ему на шею, её смех теперь был тихим, счастливым, а светлые волосы раскидались по тёмному сукну. Захар что-то говорил ей на ухо, и она ещё сильнее прижималась к нему.
Галя не слышала слов. Она словно оглохла. Перед её глазами плыл туман, в котором лишь мелькали эти два тела, слившиеся в постыдном, животном единстве. Знакомая родинка на лопатке Захара, шрам на его предплечье от ожога маслом – она знала каждую метку на его теле, как знала каждую трещинку на стене своего дома. И это его тело, которое она считала своим, хотя бы отчасти, сейчас принадлежало другой. Молодой, смеющейся, беззаботной.
Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение,в котором не было ни мыслей, А затем хлынула боль.Это была острая, разрывающая всё внутри агония. Она ощутила её физически – как будто у неё вырвали что-то из груди ,оставив там пустоту, наполненную пеплом и горечью.
Она отшатнулась от двери так резко, что споткнулась о корягу и едва не упала. В ушах зазвенело. Она побежала прочь, в глубь сада, к заброшенной яблоневой посадке. Ноги подкашивались, в глазах стояли горячие слёзы, которые она отчаянно смахивала, словно боялась, что они её сожгут.
Добежав до старой, кривой яблони, Галя прислонилась к шершавой коре и, наконец, дала волю рыданиям. Они вырывались хрипло, душили её, сотрясали всё тело. Она плакала не только о Захаре и этой девчонке. Она плакала о десяти украденных годах. О каждом вечере, когда она ждала его с работы, прислушиваясь к шуму моторов на дороге. О каждой сплетне, которую пропускала мимо ушей, делая вид, что не слышит. О каждой своей оправдывающей его мысли: «Мужчина, что с него взять», «Он же ко мне возвращается», «Главное – дом, хозяйство».
И вот теперь она увидела. Увидела не слухами, не чужими словами, а своими глазами. Живую, постыдную плоть его измены. И эта картина сожгла все оправдания дотла.
Рыдания постепенно стихли, сменившись ледяным, пронзительным спокойствием. Она вытерла лицо подолом передника, глядя перед собой в никуда. И в этой тишине, раздавившей боль, к ней пришло понимание. Ясное, как осеннее небо после грозы.
Она устала.
Устала делить своего мужа со всем колхозом. Устала быть «другой» – той, что ждёт, терпит, прощает. Устала от этой вечной унизительной лотереи, где её чувства были разменной монетой для его минутных «ветров». Устала жить с постоянной грызущей болью под сердцем, которую называла «любовью».
Любовь не должна так унижать. Любовь не должна быть вечным ожиданием удара в спину. То, что было у неё, оказалось не любовью, а тяжёлой, нездоровой привычкой. Привязанностью к тому, кто давно перестал быть её мужем по-настоящему, оставаясь им лишь на бумаге и в общих воспоминаниях.
Она поднялась, опираясь на ствол. Ноги были ватными, но в груди, в той самой пустоте, появилось что-то новое. Не сила ещё, нет. Но решимость. Тихая, безоглядная решимость усталого человека, дошедшего до края.
Она медленно пошла назад, к дому. Не к их общему дому, а к дому, который она содержала, в который он заходил, как в постоялый двор. По дороге она встретила Зинаиду.
— Галюша, чего ты бледная? Не прихворнула? — озабоченно спросила та.
Галя посмотрела на неё. Взгляд был настолько прямым и пустым, что Зинаида даже отступила на шаг.
— Нет, Зина. Не прихворнула. Просто… прозрела.
— Насчёт Захара-то своего? — вздохнула Зинаида, догадываясь. — Опять что?
— Всё, Зина, — тихо, но очень чётко сказала Галя. — Всё. Кончилось.
И, не объясняя больше ничего, она пошла дальше, оставив недоумевающую доярку с подойником в руках. Впереди был вечер. Вечер, когда вернётся Захар.И ей нужно было найти слова. Не для ссоры, не для упрёков. Для того, чтобы поставить точку.
Вечер наступал медленно и неохотно, словно само небо сжималось от предчувствия. Длинные, жидкие тени тянулись от сараев, сливаясь в одну сплошную синеву у огородов. Галя сидела на крыльце своего дома и не зажигала свет. Она ждала. Руки её, лежащие на коленях, были неподвижны и холодны, хотя воздух ещё хранил дневное тепло.
Она услышала знакомый звук ещё на повороте. Потом скрип тормозов, лязг чего-то металлического в кузове. Шаги – тяжёлые, уверенные, с легким пришлёпыванием по пыльной земле. Захар вошёл во двор, и его силуэт вырезался в сумеречном свете.
— Галя? Ты что, впотьмах сидишь? Свет не включила ...— его голос был обычным, немного усталым.Он скинул куртку на скамью, потянулся, хрустнув костяшками.
Галя не двигалась. Она смотрела на него, и в полумраке её лицо казалось высеченным из бледного камня.
— Свет не нужен, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но не дрогнул. Он был чужим даже для неё самой. — Садись. Надо поговорить.
Захар замер, почуяв неладное. Он медленно опустился на ступеньку рядом, на расстоянии вытянутой руки. От него пахло, как всегда: соляркой, потом, степью. И ещё – едва уловимым, сладковатым запахом дешёвых духов и перепревшего сена. Этот запах ударил Галину в ноздри, и в груди снова кольнуло, но теперь – тупо и глухо, как в онемевшем после удара месте.
— О чём говорить-то? Устал я, как собака. Борщ есть?
— Нет, — ответила Галя. — Не варила.
— Это почему? — в его голосе зазвенело раздражение.
— Потому что я была на старом сеновале.
Наступила тишина, такая густая, что в ней слышалось, как где-то далеко мычит оторвавшийся от стада телёнок. Захар не шевельнулся, но Галя почувствовала, как напряжение от него потянулось, как электрический разряд. Он понял. И не стал отпираться. В этом была его своеобразная, горькая правота – он никогда не врал прямо, в глаза.
— А… — только и выдавил он наконец. Потом хрипло кашлянул. — Ну, видел, значит. И что?
Эти два слова – «и что» – повисли в воздухе, полные циничного вызова и усталой привычки к её всепрощению. Раньше они сработали бы. Раньше она бы сжалась внутри, проглотила обиду и пошла бы ставить борщ на плиту. Но не теперь.
— И то, Захар, что я там, на этом сеновале, не только тяпку нашла, — сказала она, и её голос приобрёл металлическую твёрдость. — Я нашла там конец. Конец всему. Нашей с тобой жизни...
Он резко повернулся к ней, и в сгущающихся сумерках она разглядела не растерянность, а злость. Злость на то, что нарушили привычный, удобный порядок вещей.
— О чём ты, вообще? Кончил работу, зашёл, помочь человеку… Светка, она ж девочка городская, ничего не знает…
— Не надо, — перебила его Галя. Спокойно, но так, что он замолчал. — Не надо про помощь. Я всё видела. Я не слепая. И не глупая. Я просто… очень долго была терпеливой.
Она поднялась с крыльца, словно не могла больше сидеть рядом с ним. Стояла спиной, глядя в темнеющий огород, где белели соцветия картошки.
— Десять лет, Захар. Десять лет я терпела твои «ветра». Всё ждала, что ты… остепенишься. Что тебе надоест. Что наша жизнь, наш дом – они чего-то для тебя значат.
— Да при чём тут они! — взорвался он, вскочив. — Ты же моя жена! Законная! А это так… Баловство! Разве я тебя бросаю? Разве дом не содержу? Самым лучшем трактористом в колхозе считаюсь! А ты из-за какой-то ерунды…
— Это не ерунда! — впервые голос её сорвался, взметнулся вверх, полный накопившейся боли. Она обернулась, и в её глазах, блеснувших в темноте, было столько отчаяния и силы, что он отступил на шаг. — Это моя жизнь! Мои нервы! Моё унижение! Я устала, Захар. Устала делить тебя со всем светом. Устала быть твоей надёжной пристанью, куда можно вернуться, отряхнув с сапог чужую сенную пыль. Я не хочу больше так жить.
Он смотрел на неё, и злость в его глазах постепенно сменялась недоумением, почти испугом. Он видел перед собой не ту Галину, которая молча стирает его робы и греет ужин. Он видел чужого, незнакомого человека с изломанной душой и железной волей в голосе.
— Так что… что ты хочешь? — спросил он глухо.
— Я хочу, чтобы ты ушёл.
Тишина после этих слов была оглушительной. Даже кузнечики за огородом будто смолкли.
— Ты с ума сошла? — прошептал он. — Куда я уйду? Это мой дом!
— Нет, — покачала головой Галя. — Это наш дом. Но ты сделал его постоялым двором для своих похождений.Уходи к Людке. К Светке. К кому хочешь. Но здесь тебе больше не жить.
— Ты не имеешь права меня выгонять! — уже крикнул он, — Я всё здесь своими руками…
— А я что, не своими? — перебила она, и в голосе её зазвенели слёзы, которые она не дала пролиться. — Каждый гвоздь, каждую травинку в этом огороде? Я вкладывала в этот дом душу, а ты… ты вкладывал в него лишь грязь со своих сапог. Уходи, Захар. Пока я могу говорить об этом спокойно. Пока я не возненавидела тебя совсем.
Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Но вдруг из него словно вынули стержень. Плечи сгорбились, голова опустилась. Он понял, что слова не помогут. Что привычные оправдания разобьются об эту новую, ледяную стену в её глазах. Он увидел, что проиграл. Проиграл не кому-то, а её терпению, которое, оказалось, было не бездонным.
— Ладно, — сипло выдохнул он. — Ладно, Галя. Не надо нервы трепать. Я… я на недельку к Шурику, на квартиру. Остынем оба. Потом поговорим.
— Не надо потом, — сказала она, поворачиваясь, чтобы идти в дом. — Разговоры кончились. Завтра к вечеру забери свои вещи. Всё, что не заберёшь, я выброшу...
Дверь скрипнула и закрылась за ней. Захар остался стоять один в полной темноте, под наступающими звёздами, которые холодно и равнодушно мерцали над колхозными полями. Он услышал, как щёлкнул выключатель, и в окне зажёгся тусклый, жёлтый свет.
Впервые за долгие годы ему стало по-настоящему, до дрожи в коленках, страшно. Страшно от этой тишины, от этого спокойного приговора, от пустоты, которая вдруг разверзлась перед ним там, где всегда была твёрдая, привычная почва. Он пнул ногой пустую банку из-под солярки, и она с жалким лязгом покатилась в темноту. Но этот звук ничего не изменил. Приговор был произнесён. И обжалованию не подлежал.
Продолжение следует ...