Часть 10. Глава 106
Саша, ориентируясь по одному ему известным указателям (хотя табличек на стенах домов в Заречье не осталось, кажется, ни одной), свернул в узкий, как щель, переулок, где снег лежал нетронутым, пушистым одеялом, и резко затормозил, поняв, что дальше машина проехать не сможет, а если попробовать, есть большой шанс оказаться в снежном плену и застрять тут надолго.
– Вон тот, одноэтажный, с синим, облупившимся забором. Если карте верить, конечно.
– Ты какую смотрел? – поинтересовалась сзади Зиночка, всматриваясь в сумерки.
– Самую свежую, разумеется. Гражданскую, правда. Мне помощник Романцова показал на компьютере. Так что можете не сомневаться, место верное, – ответил водитель.
Катя, движимая внутренним импульсом, первой распахнула тяжёлую, обитую изнутри кевларом дверь. Колючий, обжигающий морозный воздух ударил в лицо, словно пощёчина, заставив перехватить дыхание. Тишина была внезапной и почти оглушительной после долгого гула двигателя. Она подошла к салону, раскрыла боковую дверь и вытащила оттуда тяжёлую санитарную сумку, кивнула Зиночке, уже выпрыгнувшей позади с укладкой в руках, и они быстрым, почти бегом, шагом пошли к калитке, благо здесь уже имелась кем-то протоптанная тропинка.
Калитка, поддавшись не без сопротивления, со скрипом отворилась. Двор, утопающий в глубоком, нетронутом снегу, за исключением узкой дорожки, был безмолвен и пуст. Следы, свежие и чёткие, – несколько пар, глубокие – вели напрямик через сугробы к крыльцу старого, почерневшего от времени дома. На пороге, кутаясь в большой платок, стояла женщина. Её лицо, застывшее и неподвижное, казалось высеченным из того же зимнего безмолвья, что и весь этот пейзаж.
– Здравствуйте, вы врачи? – Спросила она, оглядывая незнакомых женщин в камуфляже.
– Да, нас прислали из прифронтового госпиталя, – ответила военврач Прошина. – Где раненый?
– Он внутри, в большой комнате, – только и смогла выговорить женщина хриплым, сорванным шёпотом, разворачиваясь и указывая им путь в тёмные, холодные сени. В её глазах не было надежды – только пустота и глубокая, животная усталость.
– Вы кем ему приходитесь? – Спросила Екатерина.
– Я их соседка, меня Нина зовут, – ответила женщина.
– А где родители мальчика?
– Никитой его зовут. Они сейчас в подвале через несколько улиц отсюда с их младшей дочкой сидят. Их тоже зацепило, но не так сильно. Им уже оказали помощь. Просто после того, что случилось, они все сыночка своего потеряли, и вот он только теперь нашёлся.
В доме пахло затхлой сыростью, старой пылью, печным дымом и… резким, химическим запахом йода. В ярком свете налобных фонарей, выхватывающих детали из темноты, Катя увидела его. Мальчишка лежал на импровизированных носилках – снятой с петель массивной двери, под головой у него была подсунута свёрнутая валиком чья-то стёганая куртка. Лицо – восковое, почти прозрачное в белом свете фонарей, с синевой под глазами и в уголках губ. Но глаза были открыты, зрачки сужены, и смотрели они не на вошедших, а куда-то в одну точку на потрескавшемся потолке, сосредоточенно и сухо, без слёз, без паники. Глубокий шок. Но не бесконтрольный, а взятый в железные, невероятные для его возраста тиски дикого, почти животного самообладания.
И только тогда, спустив взгляд, она увидела ногу. Рваная, глубокая рана на бедре, измочаленная ткань, тёмное, почти чёрное пятно засохшей и свежей крови на брючине… Но то, что заставило сердце Катерины на секунду сжаться от чего-то, кроме тревоги за состояние раненого, было выше. На бедре, у самого паха, был наложен жгут. Не из ремня или куска провода, как это часто, в панике, делали растерявшиеся взрослые. Это был плотно скрученный, в несколько слоёв, длинный шерстяной шарф в крупную красно-чёрную клетку, видимо, снятый им с себя же. Узел был правильным, профессиональным, как учат на курсах первой помощи. И под виток этого шарфа, оказалась аккуратно, старательно просунута записка. На клочке тетрадного листа в клетку корявым, скачущим от боли и напряжения, но разборчивым почерком было выведено: «22:20». Время, когда жгут был затянут. Мальчишка точно знал, что делает.
Катерина опустилась на колени рядом. Её пальцы, холодные в тонких латексных перчатках, уже летали, находя сонную артерию (частый, нитевидный пульс, струящийся под кожей, как испуганная птица), проверяя состояние жгута. Шарф врезался в плоть, но не пережимал её до омертвления – давление было рассчитано, витки ровные. К её изумлению, смешанному с резкой, горькой гордостью, жгут был наложен практически идеально. Так, как учат в медицинском вузе.
– Привет, Никита. Меня зовут доктор Прошина. Я хирург. Сейчас мы тебе поможем, а потом отсюда вывезем, – её голос звучал спокойно и твёрдо, как сталь, специально лишённый всех тёплых оттенков, чтобы не обмануть, не дать ложной надежды. Только факты и действия.
Взгляд мальчика, широкий и невидящий от шока, медленно, с усилием, будто преодолевая невидимую тягу, сполз с потолка на лицо Прошины. Он искал в её чертах правду, а не утешение. И отыскал. Кивнул едва заметно, сделав почти неуловимое движение подбородком.
– Жгут… наложил сам, – прошептал он, и его губы, потрескавшиеся, побелели от усилия, будто не слова произносил, а поднимал тяжесть. – Как учили… В школе… Вчера… или позавчера… – Он поморщился, теряя нить времени. – У нас был урок…
Его голос оборвался, растворился в прерывистом, хриплом вдохе. Катя, не теряя ни секунды, уверенным движением ввела обезболивающее в заранее найденную вену. Зиночка начала быстро и аккуратно устанавливать инфузионную систему. Пластиковая трубка, тёплый физраствор – река жизни, которую они сейчас запускали в иссохшее русло.
– Урок? – переспросила военврач нарочито громко, чтобы звук удерживал его здесь, в сознании, на грани, откуда так легко сорваться в бездну. Её пальцы работали сами, автоматически, в то время как всё внимание было приковано к лицу мальчика.
– Да, нас там учили… оказывать первую помощь, – он выдавил из себя, делая короткие, прерывистые вдохи, как рыба на берегу. – Говорили, про жгуты… как время писать… Я… сперва не запоминал. Скучно было. А потом… стало интересно. Показали… на манекене.
Интересно. В мирном вчера, за классным столом, под монотонный, усталый голос учителя, это было просто то скучно, то интересно. Теория в учебнике, параграф седьмой или какой-нибудь. А сегодня, здесь, в этом холодном доме, слова из книжки превратились в реальность и фактически спасли пареньку жизнь. Катя, фиксируя катетер, представила на мгновение эту картину: пока реактивные снаряды рвались на улице, сотрясая стёкла, пока родители в панике, с окровавленными руками, вытаскивали из-под завала его маленькую сестрёнку, Никита не кричал и не метался. Он забрался в этот дом, найдя укрытие. Снял с шеи шарф, тёплый, пахнущий домом, который заботливо надела утром мама. Вспомнил действия учителя: куда давить, как найти бедренную артерию. Как крутить палку-закрутку, в которую превратилась ножка от стула. Нашёл в кармане смятый обрывок бумаги – вероятно, от той же тетради, и шариковую ручку. Его мир, огромный и страшный, сузился до точки боли, до леденящего страха, до клетчатого узора на шерсти под пальцами и чёткой, ясной схемы действий, всплывшей в памяти поверх паники, как солнце сквозь тучи.
– Ты сделал все абсолютно правильно, Никита, – сказала Катя, закрепляя лейкопластырь, и в её голосе, сквозь привычную сталь, прорвалась несвойственная ей, скупой на эмоции, суровая теплота. – Ты спас себе ногу. Выиграл время и жизнь. Держись, теперь ещё немного.
Когда его, уже стабилизированного, переносили на борт «таблетки», он был уже под действием препаратов, тело стало тяжёлым и послушным. Но прежде чем глаза Никиты окончательно закрылись, отступив в медикаментозный сон, в них мелькнуло не детское, взрослое, выстраданное понимание и облегчение, но не от лекарств, а от того, что он справился, выдержал, не подвёл родителей и себя.
Обратный путь казался вечностью, растянутой в тисках тревоги. Катерина и Зиночка не отходили от носилок ни на шаг, оценивая показания портативных мониторов. В прифронтовом госпитале Никиту сразу, не задерживаясь ни на секунду, понесли по длинным, ярко освещённым коридорам в операционную. Пока доктор Прошина мылась, мальчиком занялся Жигунов.
Операция по спасению Никиты длилась несколько часов. Выходя из операционной, Денис снял стерильную маску, и на его лице, помимо профессиональной усталости, была тень неподдельного, глубокого уважения.
– Сложный оскольчатый перелом, масштабное повреждение мягких тканей, масса мелких инородных тел, – отчеканил он, вытирая лоб. – Просто поразительно, как ему вовремя успели жгут наложить – было повреждение вены. Катерина, вы с Зиночкой этим жизнь спасли мальчику.
– Ты не поверишь, Денис, – с улыбкой ответила Прошина. – Но Никита сделал всё сам. Вспомнил урок ОБЖ и хорошо повторил школьный материал. Когда мы приехали, оставалось только стабилизировать.
Хирург посмотрел на неё с приподнятыми бровями, его взгляд задержался на её лице, потом медленно перешёл на закрытые двери операционной. Он медленно кивнул. Больше ничего говорить не пришлось. Всё и так было ясно: Никита поступил по-взрослому. Гардемарину вспомнился собственный сын, ныне живущий в Саратове и спасённый в своё время из столицы вражеского государства. Подумалось, что хорошо, когда рядом с человеком, в самый опасный для его жизни момент, оказываются неравнодушные люди.
Утром полковник Романцов снова вызвал к себе военврача Прошину и сразу, с порога, попросил рассказать, как всё прошло. Катерина чётко доложила. Олег Иванович молча выслушал.
– Знаешь, Екатерина Владимировна, – сказал по-свойски. – Я на тебя представление к награде напишу. Заслужила.
– Не нужно, – отрицательно покачала она головой. – Я здесь работаю не ради наград или денег, просто хочу помогать. Вы лучше помогите нам с другим.
– Да, проси о чём угодно.
– Дима очень давно не был в отпуске и страшно устал. Но сам не хочет идти к вам рапорт писать, хотя уже сколько раз ему говорила, – сказала Катерина.
– Но я же не могу его заставить, а графика отпусков здесь, в наших условиях, сама понимаешь, не существует, – развёл руками Романцов. – И потом, я при всём желании вас обоих отпустить не смогу.
– Обоих и не нужно, – ответила Прошина. – Мне важно, чтобы Дима просто отдохнул.
– Едва ли он без тебя согласится, – пожал плечами Олег Иванович.
– Всё-таки попробовать стоит. А насчёт рапорта не волнуйтесь. Я его уговорю.
– Хорошо, как скажешь. Вообще да, всё верно. Он здесь уже года два примерно, пора Дмитрию отдохнуть как следует, – сказал полковник и подумал: «Пока Соболева здесь не будет, может, следователь Багрицкий отстанет от него наконец. А то вцепился, как Тузик в грелку».