— Рот остался открытым, глаза расширились, лицо побелело под толстым слоем тонального крема.
Глеб шагнул вперёд — полотенце сползло; он поймал его на бедре, поправил судорожно.
— Какая выписка? — голос его взлетел на октаву. — Ты залезла в мой ноутбук? Это частная информация! Ты не имеешь права! Я подам в суд за вторжение в личное пространство!
Ирина посмотрела на него спокойно, оценивающе — как смотрит на бухгалтерскую ошибку, которую нужно исправить.
— Не имею права? — она сделала шаг к нему, и он инстинктивно отступил. — Это деньги на операцию моей матери. Деньги с целевого счёта, который открыт на моё имя. Чтобы их перевести, тебе пришлось подделать мою цифровую подпись. Это не частная информация, Глеб. Это уголовная статья. 259‑я, часть 2. Мошенничество в крупном размере. От 2 до 6 лет.
Глеб открыл рот, закрыл. Открыл снова.
— Да! — крикнул он, и лицо его исказилось, будто маска слетела, обнажив то, что пряталось под ней месяцами. — Да, мы вместе!
— И что?
— Потому что с тобой жить невозможно! — голос сорвался, перешёл на визг. — Ты робот, Ирина! Ты цифры любишь больше людей! Ты меня задушила своим контролем, своими правилами, этой чёртовой правильной жизнью! Всё по расписанию, всё по плану! Ты даже в постель идёшь по графику! Я с тобой задыхался!
Он сделал резкий шаг к Ирине — правая рука взметнулась, кулак сжат, лицо перекошено яростью.
Ирина даже не моргнула. Стояла неподвижно, глядя ему в глаза.
Степан двинулся молниеносно: одним шагом пересёк комнату, перехватил запястье Глеба в паре сантиметров от лица Ирины. Пальцы каменщика сомкнулись на кости, как тиски. Раздался хруст — не кость сломалась, но связки растянулись, и Глеб охнул, согнулся, лицо скривилось от боли.
— Убери руки, — голос Степана был низким, без эмоций — и от этого страшнее любого крика. — Это не твой дом. Ты здесь паразит, который присосался к женщине, пока она работала. И ты больше пальцем её не тронешь.
Он разжал пальцы, и Глеб рухнул на колени, прижимая онемевшее запястье к груди. Полотенце размоталось — он жалко пытался прикрыться, хватая ткань свободной рукой, суетился, как краб, выброшенный на берег.
Лариса кинулась к Степану:
— Витя, отпусти его! Ему же больно! Ты что творишь?
Степан слегка повернулся — не толкнул, просто повернулся плечом, — и Лариса, не удержав равновесия, отлетела к стене, ударилась спиной. Изумрудный халат распахнулся, и она торопливо запахнула его, завязывая пояс трясущимися руками.
Ирина подошла к шкафу, рывком распахнула дверцу. Начала доставать одежду Глеба — рубашки, джинсы, свитера — и швырять на пол. Ткань падала бесформенными грудами, как выброшенный на помойку мусор.
— Слушайте внимательно, — сказала она, не оборачиваясь. — У вас пятнадцать минут.
Лариса перевела взгляд с Ирины на Степана, потом на груду одежды:
— Что?
— Голос её дрожал. — Какие пятнадцать минут?
— Пятнадцать минут, чтобы одеться и выйти из этого дома, — Ирина выбросила последнюю рубашку, захлопнула дверцу шкафа. — Глеб, я не дам тебе чемодан. Ты не заслужил комфорта. Ваши вещи я соберу позже — те, что сочту нужным отдать. Остальное пойдёт в помойку.
Глеб попытался встать, придерживая полотенце.
— Мне нужен компьютер, — голос сипел. — Документы… Паспорт…
— Компьютер останется до приезда полиции, — Ирина повернулась к нему, и в её взгляде было столько холода, что Глеб замер. — Мне нужно, чтобы эксперты проверили все транзакции. Паспорт и документы получишь в суде, через адвоката. Если захочешь их получить, конечно.
Она сделала шаг к Ларисе:
— Сними халат.
Лариса замерла — руки судорожно сжались на вороте.
— Что? — прошептала она. — Я же под ним… Я не могу…
— Сними мой халат, — Ирина сделала ещё шаг, и в её голосе зазвучала сталь. — Сейчас же.
В её взгляде было столько ледяной решимости, столько непреклонной воли, что Лариса, всхлипывая, развязала пояс.
Шёлк соскользнул с плеч, упал на пол шелестящей лужей. Она осталась в нижнем белье — новом, кружевном, явно дорогом: чёрный комплект с отделкой. Явно не на зарплату каменщика.
Лариса обхватила себя руками, попыталась прикрыться, повернулась к Степану:
— Степан… Ну скажи ей… — голос сорвался на плач. — Там же люди… Соседи… Дети увидят…
Степан смотрел на неё, и в его глазах не было ничего: ни гнева, ни жалости, ни боли. Пустота.
— О детях надо было думать, когда в чужую постель лезла, — сказал он ровно. — Одевайся в то, в чём пришла, и уходи. Навсегда.
Лариса шарила глазами по полу, нашла свой малиновый спортивный костюм, скомканный в углу. Натянула штаны, дрожащими руками застегнула кофту.
Глеб схватил джинсы, старую футболку, оделся, не глядя на остальных.
Ирина спустилась вниз, достала из кладовки два пластиковых пакета из «Пятёрочки» — мятые, с надорванными ручками.
— Ваш багаж, — бросила она на пол у лестницы.
Глеб и Лариса спустились, набили в пакеты одежду — кое‑как, наспех. Лариса всхлипывала, утирала нос рукой, размазывая тушь ещё больше.
Ирина открыла входную дверь. За окнами уже сгущались сентябрьские сумерки, но было ещё светло — то переходное время, когда день не кончился, но вечер уже начался.
У крыльца стояло жёлтое такси. Водитель — мужик лет пятидесяти с залысинами и сигаретой в зубах — прислонился к капоту, листал газету.
— Ваша карета, — сказала Ирина.
Глеб и Лариса замерли на пороге.
Посёлок жил своей вечерней жизнью. На детской площадке в пятидесяти метрах играли дети: качались на качелях, катались с горки, визжали от восторга. Мамы сидели на скамейках, болтали, поглядывая на детей.
Володя — сосед, мужик под сорок с пивным животом — мыл свою «шестёрку» у гаража. Шланг в руках, пена стекает по боку машины.
Нина Степановна, пожилая женщина в цветастом халате, поливала розы в своём палисаднике. Лейка в руках покачивается размеренно.
Обычный вечер в Сосновом Бору — тихий, мирный, семейный.
Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел Глеб. Мятые джинсы, старая футболка с логотипом какой‑то рок‑группы, два пластиковых пакета в руках. Лицо красное, глаза опущены в асфальт.
Он двинулся к такси, ссутулился, стараясь идти быстро, но ноги будто не слушались.
Следом вышла Лариса. Малиновый велюровый костюм, который утром казался ярким и вызывающим, теперь выглядел дешёвым и жалким. Волосы растрепались, химическая завивка превратилась в бесформенное облако. Тушь размазана по щекам чёрными полосами, помада стёрта, лицо красное и опухшее.
Она пыталась закрыть лицо волосами, опустила голову, семенила мелкими шажками.
Посёлок замер.
Володя перестал мыть машину. Шланг выпал из рук, упал на асфальт — вода полилась бесполезной струёй. Он смотрел, рот приоткрыт.
Нина Степановна выронила лейку. Вода выплеснулась на розы, на землю, на её тапочки. Она не заметила.
Мамы на скамейках обернулись. Одна прикрыла рукой глаза сыну — мальчику лет шести. Другая схватила дочку за руку, потянула к себе.
— Мама, а почему тётя Лариса такая красная? — спросил мальчик громко, на весь двор.
— И почему она плачет?
— Тихо! — мать шикнула на него, зажала ему рот ладонью. — Не смотри на них.
— Но все смотрели.
Глеб и Лариса шли через центральный двор, и каждый шаг казался километром. Пятьдесят метров — от крыльца дома Ирины до жёлтого такси. Пятьдесят метров по асфальту, на котором вчера ещё играли их дети, их соседи, их знакомые. Каждый шаг — как по раскалённым углям.
Володя демонстративно отвернулся, поднял шланг, но воду не включил. Просто стоял спиной.
Нина Степановна сплюнула в сторону — по‑старинному, как плюют на нечисть, на оборотней. Перекрестилась широко, размашисто.
Мамы на скамейках замолчали, сжались, отодвинулись, будто от Глеба и Ларисы исходила зараза.
Лариса споткнулась, чуть не упала. Глеб поймал её за локоть, но она вырвалась, пошла дальше, всхлипывая.
Наконец они дошли до такси. Водитель скинул окурок, растоптал его ботинком, открыл багажник. Глеб кинул туда пакеты. Лариса забралась на заднее сиденье, закрыла лицо руками. Глеб сел рядом с ней, захлопнул дверь.
Водитель сел за руль, завёл мотор. Машина тронулась, покатила к воротам посёлка, подняла облако пыли — серое, густое, оседающее медленно.
За ней осталась гробовая тишина. Дети перестали играть. Мамы не разговаривали. Володя стоял с шлангом в руках, глядя вслед такси. Нина Степановна всё ещё держала руку на груди, будто защищаясь от сглаза.
Ирина и Степан стояли на крыльце — рядом, плечом к плечу. Не касались друг друга, но между ними была невидимая связь: союз двух людей, прошедших через предательство и не сломавшихся.
Такси скрылось за воротами.
Медленно, очень медленно жизнь посёлка начала возвращаться. Дети вернулись к качелям, но играли тише. Мамы заговорили — шёпотом, с оглядкой на дом Светловых. Володя включил воду, но мыл машину уже без энтузиазма.
Нина Степановна подошла к забору, перегнулась через штакетник.
— Иришенька, — позвала она тихо.
Ирина подошла.
— Правильно сделала, дочка, — Нина Степановна кивнула, и в её старых глазах светилось суровое одобрение. — Правильно. Таких гнать надо, как в старину гнали — с позором, чтоб все знали. Чтоб стыд их жёг до конца дней.
Ирина кивнула, не в силах говорить.
Степан тронул её за плечо.
— Пойдём, — сказал он.
— Дальше будет суд. Полиция. Адвокаты. Но сегодня… Сегодня мы победили.
Они вошли в дом, и дверь закрылась за ними.
Изгнание состоялось. Публичный суд свершился. И приговор был исполнен на глазах у всех — так, как и должно быть, когда справедливость берёт своё.
Хрущёвка на окраине пахла осенью, сыростью и прошлым.