— Не отвлекай, Ирин, релиз горит.
Глеб даже не поднял глаз от экрана, когда она поставила перед ним чашку с кофе. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в утреннем свете, что лился через панорамные окна их двухэтажного коттеджа.
Ирина замерла, держа руку на его плече — всего секунду, может, две. Но он дёрнулся, словно её пальцы обжигали сквозь шёлк халата.
Шёлкового халата цвета бордо, который он купил себе в июле.
Раньше Глеб носил старую махровую робу — выцветшую и удобную. Ирина любила зарываться лицом в неё, когда они сидели вместе на диване. Теперь этот шёлк скользил под её ладонью холодно и чужеродно, будто между ними появилась невидимая плёнка.
— Хорошо.
Кухня пахла свежесваренным кофе и поджаренными тостами. За окном шелестели сосны посёлка Сосновый Бор — где каждый дом стоил как три московских квартиры, где они с Глебом два года назад подписали ипотечный договор, веря, что жизнь будет вечно расти вверх, как графики на биржевых сводках.
Тогда, в 2006‑м, казалось, что мир стабилен, что их любовь — тоже.
Ирина смотрела на мужа: на светлые волосы, что начали редеть на макушке, на модные очки в тонкой оправе, на маленькие морщинки, которых не было год назад. Он печатал что‑то яростно — пальцы стучали по клавишам с такой скоростью, будто каждая секунда промедления грозила катастрофой. Может, так оно и было — в его виртуальном мире, куда Ирине давно закрыт доступ.
«Когда она стала помехой? Когда её прикосновения превратились в раздражитель, от которого нужно отмахиваться, как от назойливой мухи?»
Она налила себе чай в белую фарфоровую чашку — не ту особенную, с незабудками, которую берегла как святыню, а обычную, из сервиза, купленного в ИКЕА. Села напротив Глеба, положила перед собой папку с квартальным отчётом, который нужно закончить к вечеру.
Цифры на страницах выстраивались в ровные колонки — послушные и понятные. В них была логика. В них не было лжи.
— Ты опять вчера поздно пришёл, — сказала Ирина, листая документы. Она старалась, чтобы голос звучал буднично, без нажима. — Я уснула в одиннадцать, тебя не было.
— Тестировали обновление, — бросил Глеб, не отрываясь от экрана.
— Я же говорил.
Говорил ли?
Ирина напрягла память, но там словно пелена затянула все разговоры последних дней. Или недель. Она точно помнила только цифры в балансе, сроки подачи деклараций, голос аудитора, требующего пояснений. Остальное расплывалось.
От Глеба пахло чужими духами — приторными, тяжёлыми, с нотками ванили и чего‑то резкого. Ирина знала этот запах. Он въелся в его рубашки, в обивку его кресла в гостиной, даже в полотенце в ванной. Но спрашивать она боялась. Боялась услышать ответ — или не услышать ничего, кроме раздражённого вздоха.
Дверь распахнулась без стука, и в комнату ворвалась Лариса Вербицкая:
— Ирочка, доброе утречко!
Её голос звенел, как колокольчики над дверью магазина.
— Глебушка, привет, трудяга наш!
Она была яркой, как тропическая птица, случайно залетевшая в московский пригород. Малиновый велюровый костюм облегал её фигуру так плотно, что казалось, материал вот‑вот треснет по швам. Химическая завивка создавала вокруг головы облако белокурых локонов, а золотые серьги‑кольца были такого размера, что могли бы послужить браслетами.
Запах её духов — «Ночная фиалка», дешёвых и резких — заполнил комнату за секунды, перебивая аромат кофе.
— Ой, Ирочка, ну что ты совсем бледная! — Лариса шлёпнула на стол банку с витаминами — импортными, в оранжевой упаковке. — Как моль офисная, честное слово. Вот, привезла тебе комплекс для нервов. Видишь, там и магний, и витамин B, и ещё какие‑то умные буквы. В аптеке на Речном достала — очередь отстояла.
Ирина посмотрела на банку, потом на Ларису, потом на свой серый костюм — аккуратно отутюженный, со строгими линиями:
— Спасибо, Лариса, но мне не нужно.
— Да ладно, не благодари.
Лариса плюхнулась на стул рядом с Глебом, и тот, словно по команде, оторвался от ноутбука. На его лице появилась улыбка — живая, настоящая, какой Ирина не видела целую вечность.
— Слушай, а знаешь, что мне вчера Степан сказал? — обратилась Лариса к Ирине. — Говорит: «Оль, ты бы с Иркой поделилась секретом, как ты такая свежая остаёшься». Ну я ему: «Витёк, это не секрет, это забота о себе называется».
Глеб хмыкнул.
Ирина увидела, как он быстро глянул на неё — оценивающе, будто сравнивая с Ларисой.
— Ирочка, ну серьёзно! — Лариса наклонилась ближе, её голос стал доверительным, почти заботливым. — В этом сером костюме ты прямо налоговая инспекция на ножках. Мужчины, они же любят дома красоту видеть, а не бухгалтерские отчёты. Ты хоть платье цветное купить, что ли? Или помаду яркую?
— Лариса… — начала Ирина, но соседка уже развернулась к Глебу.
— Глебушка, ты же мужик, скажи: приятно, когда жена дома как на подиум вышла?
Глеб пожал плечами, но улыбка не сошла с его лица:
— Ну, Ларис, ты права насчёт того, что женщина должна за собой следить.
Ирина почувствовала, как что‑то сжимается внутри — не сердце, нет. Она давно отучилась от избитых метафор. Просто внутри стало тесно, словно воздуха не хватало.
— А вот ещё, Ир, — Лариса стукнула ногтем по столу, и звук получился гулкий, настойчивый. — Ты вчера дважды ключом дверь закрывала, хотя всегда один раз. Я из окошка видела, думала, что‑то случилось. Глебочка говорит, ты даже кран в ванной не замечаешь, а он уже неделю капает. Всё в своих цифрах витаешь, да?
Ирина нахмурилась. «Дважды закрывала?» Она не помнила. Помнила только, как торопилась вчера утром, как забыла зонт и вернулась за ним. Но закрывала ли дверь дважды?
— Я Ларе говорил, что ты в последнее время рассеянная стала, — подхватил Глеб, и в его голосе прозвучало что‑то, чего там не было давно, — забота. Фальшивая, наигранная, но всё же.
— Пропей витамины, правда. На работе, небось, нервы на пределе.
— Да нормально я, — ответила Ирина, но голос её прозвучал неуверенно даже для неё самой.
Память действительно будто затянуло туманом. Она помнила важное — счета, отчёты, сроки, имена клиентов. Но мелочи проскальзывали сквозь пальцы, как песок. «Когда последний раз она звонила маме? Три дня назад? Или неделю? Ключ она закрывала один раз или два?»
Лариса победно улыбнулась, и Ирина вдруг подумала, что эта улыбка похожа на оскал. Но тут же отогнала мысль.
«Лариса — её соседка, которая полгода назад, когда Вербицкие переехали в посёлок, принесла пирог с яблоками и предложила дружить семьями. Лариса, которая всегда готова помочь, подсказать, поддержать. Лариса, от которой Ирине почему‑то хотелось держаться подальше».
— Ладно, я на работу побежала, — сказала Ирина, поднимаясь из‑за стола.
Она взяла сумку, документы, машинально потянулась за той самой чашкой с незабудками, что стояла на краю стола, — хотела сполоснуть, убрать в шкаф.
— Отец подарил её семнадцать лет назад, за месяц до того, как его придавило бетонной плитой на стройке. «Для моей умницы», — написал он на открытке корявым почерком.
Ирина берегла эту чашку, пила из неё только по особым дням.
Лариса резко потянулась за банкой витаминов, и её локоть, увешанный браслетами, размашисто полоснул по воздуху. Чашка качнулась. Упала. Разбилась.
Звук был тихим — фарфор просто рассыпался на мелкие осколки, как будто не хотел создавать драмы.
Ирина смотрела на белые черепки с синими незабудками — и время растянулось. Каждый осколок был как укол: в грудь, в горло, в то место, где когда‑то билось что‑то живое и тёплое.
— Ой! — Лариса всплеснула руками. — Прости, Ирочка. Ну вот, какая я неловкая. Но она была какая‑то старомодная, честно. Я тебе новую подарю, красивую, современную, из гжеля.
— Это была чашка отца, — глухо сказала Ирина.
Глеб обернулся, глянул на осколки и пожал плечами:
— Вечно ты за старьё цепляешься, Ира. Это просто чашка. Посуда бьётся — к счастью.
Ирина опустилась на колени, начала собирать осколки. Руки двигались сами — методично, бухгалтерски точно.
Один осколок — острый — полоснул по указательному пальцу. Маленькая капля крови упала на белый фарфор с незабудками, расплылась тёмным пятном.
— Ой, Ирочка, ты порезалась! — Лариса присела рядом, протянула салфетку. — Вот видишь, какая ты вся на нервах. Даже осколки не можешь аккуратно собрать. Пей витамины, говорю же.
Ирина взяла салфетку, прижала к пальцу. Кровь остановилась быстро — порез неглубокий. Но внутри что‑то кровоточило сильнее.
Она встала, выбросила осколки в мусорное ведро. Каждый осколок падал с тихим звоном — как прощальный колокол.
Села обратно за стол, взяла сумку, проверила телефон. Восемь часов тридцать две минуты. Пора выезжать.
Проходя через прихожую, Ирина остановилась у туалетного столика — ей нужно было взять расчёску. И тут она увидела заколку.
Дешёвая заколка‑бабочка из пластика, выкрашенного под золото. Кричащая, безвкусная — явно не её.
— Мама? — Ирина подняла заколку, повертела в пальцах.
— Ирин, ну ты даёшь! — Лариса материализовалась рядом, как джинн из лампы. — Это же твоей мамы заколка! Нина Фёдоровна на прошлой неделе заходила, вот и оставила. Ты что, совсем память потеряла?
— Мама не выходила из дома, — медленно проговорила Ирина. — У неё обострение артроза. Она две недели не вставала.
— Да что ты говоришь! — Лариса округлила глаза. — Ленчик, ну ты меня пугаешь! Она же точно была, я сама ей открывала. Мы с ней чай пили, она про войну рассказывала, как в сорок третьем…
Глеб вышел из кухни, встал позади Ирины, положил руки ей на плечи. Первое прикосновение за утро — нет, за несколько дней. Но оно было тяжёлым, давящим, как груз.
— Ира, у тебя правда стресс, — сказал он тихо, почти ласково. — Память дырявая стала. Слушай Ларису, пей витамины. Может, к врачу сходить? Я запишу тебя к неврологу, если хочешь.
Ирина стояла неподвижно, сжимая в руке пластиковую бабочку. Внутренний голос — тот самый, что всегда подсказывал ей, когда в балансе не сходились копейки, когда клиент лгал про доходы, — кричал: «Мама не выходила из дома. Заколка чужая. Что‑то не так».
Но Лариса улыбалась так искренне, её лицо светилось заботой. Глеб сжимал её плечи по‑мужски крепко, защитно.
«А может, я правда схожу с ума?» — вдруг подумала Ирина.
— Хорошо, — прошептала она. — Попью.
Лариса просияла. Глеб разжал руки и вернулся к ноутбуку, насвистывая что‑то бодрое.
Ирина вышла из дома, села в свою машину — серебристую «Тойоту», практичную и надёжную. Завела мотор, включила любимую радиостанцию.
Диктор говорил что‑то про обвал на американской бирже, про кризис, который может докатиться до России, но это казалось далёким, нереальным. А вот то, что происходило в её собственном доме, было реальным до боли.
Ирина посмотрела в зеркало заднего вида — на дом с панорамными окнами, на сосны, на красную «девятку» Вербицких, припаркованную у соседнего коттеджа. Дом мечты.
Продолжение...