— Халат был брошен небрежно, скомкан, один рукав вывернут наизнанку. Так сбрасывают одежду в спешке, когда руки нетерпеливы, когда не до аккуратности.
Из ванной, примыкающей к спальне, доносился монотонный шум воды. Душ. Кто‑то включил душ и не выключал — просто лил воду в никуда, создавая звуковую завесу.
И смех. Глубокий, довольный, живой смех Глеба. Не тот сухой, деловой, каким он отвечал на шутки коллег по видеосвязи. Не тот вымученный, каким он иногда реагировал на попытки Ирины пошутить.
Ирина не слышала такого смеха месяцами. Может, год.
Она подошла к двери ванной, остановилась. Рука потянулась к ручке, пальцы легли на холодный металл. Но она не нажала. Ей нужно было услышать. Нужно было завершить аудит.
— Да брось ты, Глебушка! — голос Ларисы звенел, переливался. — Она даже если зайдёт, ничего не поймёт. Видела утром. Сама в себе сомневается.
Глеб рассмеялся:
— Настоящий робот. Иногда кажется, вместо сердца у неё калькулятор. Дебет, кредит, активы, пассивы.
Лариса захихикала:
— Слушай, ты уверен насчёт её мамаши? Старуха точно не проболтается?
— Ты ей такую легенду подвесила. Я Нине Фёдоровне сказала, что Ирка просит меня хранить деньги на операцию. Мол, банки ненадёжные, кризис же начинается. Лучше я их в безопасное место переложу. Она мне верит больше, чем родной дочери.
— Полгода я её обрабатывала: чаи, пироги, разговоры по душам. 350 тысяч. Это же наш билет в новую жизнь, Лариска.
— Старуха всё равно долго не протянет. Артроз у неё запущенный. Зачем ей новые суставы в могиле? А нам в Турции виллу с видом на море не купить без стартового капитала.
— Я уже риелтора нашла. Ещё пара подписей от моей бухгалтерши под доверенностью — она подумает, что это налоговые документы, — и мы свободны.
— Ты гений, Глеб. А Степану я скажу, что младший Савка — от тебя. Пусть посидит с чужими детьми, чурбан.
Смех, шум воды, чмоканье поцелуев.
Ирина стояла у двери в ванной — и что‑то внутри неё оборвалось.
— Не сердце. Нет, сердце продолжало биться — ровно, методично, как всегда. Оборвалась какая‑то нить, что связывала её с этим домом, с этой жизнью, с человеком по имени Глеб Светлов, который когда‑то читал ей Цветаеву и дарил ромашки.
Её охватила холодная ясность — та самая, что приходит в конце аудиторской проверки, когда нашлось хищение, когда все нестыковки объяснились, когда остаётся только зафиксировать убытки и подать в суд.
Активы:
- дом, купленный в ипотеку;
- машина на её имя;
- накопления на счету — то, что осталось;
- здоровье матери, которое ещё можно спасти.
Пассивы:
- предательство;
- ложь;
- кража 350 тысяч рублей;
- психологическое давление;
- попытка признать её недееспособной через доверенности.
Сальдо: отношения ликвидированы. Баланс сведён к нулю.
Ирина подняла руку. Медленно, очень медленно протянула её к двери ванной — не к ручке, а к замку. Глеб настоял на таких замках год назад, когда делали ремонт.
— Для безопасности, — говорил он. — Замки с ключами, которые можно закрыть снаружи.
Ключ торчал в замочной скважине. Блестел, словно дразнился.
Ирина взяла ключ. Повернула.
Щелчок. Сухой, громкий, окончательный. Металл вошёл в паз, язычок замка встал на место.
За дверью — мгновенная тишина. Потом:
— Глеб, дверь заела!
— Не может быть! — голос Глеба, встревоженный.
— Ларис, попробуй открыть.
Дёрнули ручку — раз, второй.
— Глеб, она не открывается!
— Да не может быть. Это же ванная, там замка нет изнутри!
— Есть. Ты сам такие замки ставил.
Ирина вытащила ключ, положила в карман серого жакета — рядом с мобильным телефоном, с ручкой, с мелочью.
Мир разделился на две части. Там, за дверью — ложь, предательство, крик. Здесь, в тишине спальни с серым ковром — правда.
Ирина спустилась по лестнице. Наверху уже грохотало: Глеб бил в дверь кулаками, Лариса визжала что‑то истеричное.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Включила газ. Синее пламя подмигнуло ей, как соучастник.
Достала белую фарфоровую чашку. Заварила чай — крепкий, чёрный, без сахара. Села за стол, сделала первый глоток. Горький. Обжигающий. Честный.
Наверху Глеб орал:
— Ирина! Это ты? Открой немедленно!
Наверху грохот усилился — Глеб бил плечом в дверь. Замок немецкий, массивный.
— Дверь крепкая, из дуба.
— Глеб, ну сделай же что‑нибудь! Выбей дверь!
— Да чем? Здесь ничего нет.
Ирина встала, подошла к окну. За стеклом моросил дождь — серый и бесконечный.
Впереди была битва: суд, развод, полиция. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала только одно — холодное, спокойное, абсолютное понимание.
Жертва перестала быть жертвой.
Чайник закипел с тихим свистом, и Ирина выключила газ. Синее пламя погасло, оставив после себя запах газа.
Наверху грохот в дверь стал отчаяннее. Глеб бил уже не кулаками, а плечом — всем телом бросался на дубовую створку.
— Глеб! — визжала Лариса, и в её голосе уже не было игривости, только паника.
— Дверь не открывается. Заело их, что ли?
— Да не может быть! — Глеб задыхался между ударами.
— Попробуй ещё раз. Дёрни сильнее.
Грохот наверху перешёл в непрерывный гул. Глеб колотил в дверь уже без остановки, а Лариса причитала между его ударами:
— Что происходит? Глеб, сделай же что‑нибудь!
— Ирина! — заорал Глеб во всё горло. — Ирина! Это ты? Открой немедленно! Ты что творишь, сумасшедшая?
Ирина прошла в прихожую, достала телефон, включила диктофон. Положила аппарат на верхнюю полку под потолком — за старой вазой, которую когда‑то подарила свекровь. Отсюда микрофон ловил каждый звук: и крики наверху, и её собственное дыхание — ровное и спокойное.
Вернулась на кухню, села за стол, подняла чашку. Сделала первый глоток. Горячий чай обжёг язык, прошёлся огнём по горлу, осел тяжестью в желудке. Горький. Без сахара, без молока — чистый, концентрированный вкус.
Наверху Лариса заплакала — уже не визжала, а всхлипывала, задыхаясь:
— Степан… Степан убьёт меня, если узнает. О боже, Глеб, выбей дверь!
— Да чем?! — Глеб ударил в дверь со всей силы, и дом вздрогнул. — Здесь ничего нет. Ни молотка, ни лома — ничего.
Ирина допила чай — не торопясь, до последней капли. Поставила чашку на блюдце: керамика звякнула тихо, по‑домашнему уютно.
— Подождите, — сказала она вслух, хотя наверху её не слышали за грохотом.
Чай ещё не остыл. Она взяла телефон, нашла в контактах «Степан Вербицкий», нажала вызов. Длинные гудки. На фоне — рёв бетономешалки, крики рабочих, звуки стройки.
— Да, Ирин! — голос Степана был хриплым, усталым. — Что‑то случилось?
Ирина посмотрела на чашку, на свои руки, лежащие спокойно на столе.
— Степан! — сказала она ровно, без эмоций, словно зачитывала бухгалтерский отчёт. — Бросай заливку. Приезжай ко мне прямо сейчас. Твоя Лариса потерялась. В моём доме. В моей ванной. Вместе с моим мужем.
Тишина. Долгая, тяжёлая, словно бетонная плита, опустилась на провод связи. Даже бетономешалка на том конце будто затихла.
— Что? — голос Степана сорвался; он прокашлялся, начал снова. — Что ты сказала?
— Приезжай, Степан. Тебе стоит это услышать. Всё. До последнего слова.
— Еду, — выдохнул он, и связь оборвалась.
Ирина положила телефон на стол, откинулась на спинку стула.
Наверху грохот стих на мгновение — Глеб, видимо, остановился перевести дух. Потом раздался новый удар, ещё сильнее. Замок немецкий, массивный.
«Безопасность превыше всего», — говорил Глеб год назад, когда заказывал установку. Мастер был настоящим профессионалом, гордился своей работой.
«Такой замок и танк не возьмёт», — шутил он, принимая оплату.
Ирония судьбы иногда бывает идеальной.
— Глеб, ну сделай же что‑нибудь! — Лариса всхлипывала теперь непрерывно.
— Выбей дверь, пожалуйста!
— Я пытаюсь! — рявкнул Глеб, и в его голосе впервые прозвучал страх.
— Она не поддаётся!
Ирина встала, подошла к окну.
За стеклом серый сентябрьский день клонился к вечеру. Дождь перестал, но небо оставалось свинцовым, низким. На детской площадке — никого: слишком сыро, дети разбежались по домам.
Через пятнадцать минут в ворота посёлка с визгом тормозов влетел грузовичок «Газель» с надписью «Строй. Мастер на борту».
Степан даже не припарковался нормально — бросил машину поперёк дороги, выскочил, не заглушив мотор.
Он бежал к дому Ирины, и каждый его шаг оставлял на асфальте мокрый след: рабочие ботинки в цементной крошке и грязи. Спецовка — серая от пыли, лицо — красное, руки сжаты в кулаки.
Ирина открыла дверь до того, как он успел постучать. Степан влетел в прихожую — грязные ботинки оставили следы на светлом ламинате.