— Где они? — выдохнул он, оглядываясь. — Где это?
— Наверху
Ирина закрыла дверь, повернулась к нему.
— Заперты. Но сначала послушай это, Степан. Ты должен услышать. Всё.
Она протянула ему наушники от телефона.
Степан взял их дрожащими руками, вставил в уши. Ирина нажала «воспроизвести» и стала наблюдать.
Лицо Степана менялось, как под резцом скульптора: сначала недоумение — брови сдвинулись, глаза сузились; потом боль, будто его ударили в солнечное сплетение — он согнулся, прижал руку к животу; потом ярость — челюсти сжались, скулы выступили, на шее вздулись вены.
Голос Ларисы из записи доносился тихо, но Ирина помнила каждое слово:
— Степан — чурбан неотёсанный. Он видит только кирпичи и раствор. Я ему скажу, что спина болит, он и рад — полы за меня помоет. Он нужен только зарплату приносить да дом содержать.
Степан дёрнул головой, будто пытаясь стряхнуть слова, не впустить их внутрь.
Но запись продолжалась:
— А как мы с тобой, Глебушка, в Турции обустроимся, пришлю ему открытку. Пусть знает, что его честный труд оплатил моё счастье.
Потом голос Ларисы стал ещё циничнее:
— Дети? Да что дети? С отцом останутся. Он их любит, пусть и возятся. Они для меня всегда были обузой, привязали к этой скучной жизни.
Степан медленно, очень медленно вынул наушники. Опустился прямо там, где стоял, — на пол, в прихожей, спиной к стене. Большой, крепкий мужчина, способный ворочать мешки с цементом, словно это подушки, жался в комок.
— Чурбан, — прошептал он, глядя в пустоту. — Обуза… 12 лет, Ирин. 12 лет я с ней.
— Я на три смены выходил, чтобы ей норковую шубу купить — она такую хотела, как у соседки. Я в кредит залез по уши, но купил. Сыновьям компьютеры новые на день рождения. Мирону велосипед за 30 тысяч, потому что «все ребята на таких катаются, папа». А она…
Голос его сорвался. Степан зажал рот ладонью, и Ирина увидела, как плечи его затряслись.
— Пей, Степан, — тихо сказала Ирина. — Нельзя сейчас терять голову. Нам нужна ясность. Нам нужны доказательства. И нам нужна справедливость.
Он посмотрел на неё, и в его глазах было столько боли, что Ирина почувствовала: её собственная боль меркнет.
У неё не было детей. У Степана были два мальчика, которых мать назвала обузой.
— Что ты хочешь сделать? — хрипло спросил он.
— Собрать доказательства. Вызвать полицию. Подать в суд. Вернуть деньги. Развестись. Жить дальше, — она перечислила пункты, как составляла план работы на год. — Но сначала посмотри сам.
Она встала, прошла в гостиную, где на журнальном столике стоял ноутбук Глеба. Открыла крышку, включила. Экран загорелся, появилась заставка — фотография моря: бирюзовая вода, белый песок. Турция.
Пароль Глеб не сменил. Самоуверенность. Или тупость. «2004 год — год их свадьбы». Он даже не подумал, что она может зайти в его компьютер.
Ирина вошла в браузер, открыла банковский клиент. Все данные были сохранены — Глеб даже не удосужился выйти из системы. История транзакций легла перед ней. Каждая надбавка, каждая тысяча, отложенная из зарплаты, — всё шло на этот счёт.
Для мамы. Для операции. Для немецких имплантатов, которые вернут Нине Фёдоровне возможность ходить — без боли, без трости, без мук.
«Стартовый капитал», — вспомнила Ирина слова Ларисы.
Она сделала скриншот, отправила себе на почту, скопировала в облако, сохранила на флешку, которую достала из ящика стола.
Открыла историю браузера. Поисковые запросы выстроились ровной очередью:
- недвижимость Анталия;
- виды на море;
- виллы в Турции, цены 2008;
- как составить доверенность на распоряжение имуществом, доверенность от супруга;
- образец: как признать супругу недееспособной;
- психическое расстройство;
- психологическое давление: признаки, симптомы;
- как незаметно давать успокоительное.
— Ирина читала, и внутри разгоралось что‑то ледяное и яростное одновременно. «Они работали месяцами. Планомерно. Как хирурги, вырезающие опухоль. Только опухолью в их понимании была она, Ирина. Лишний элемент. Помеха. То, что нужно удалить, чтобы получить доступ к деньгам, к дому, к новой жизни».
Степан стоял рядом, читал через её плечо. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым.
— Они! Они это серьёзно планировали! Месяцами!
— Да, — кивнула Ирина.
— Серьёзно?
Она прокрутила дальше, нашла папку «Турция», открыла. Внутри — десятки фотографий вилл, пляжей, набережных. Таблицы с расчётами. Счёт от турецкого риелтора на английском языке: 500 000 лир. Предоплата внесена — за день до того, как Лариса принесла витамины и разбила чашку отца.
Всё сходилось: все цифры, все даты, все действия. Идеальный баланс преступления.
Ирина сохранила все документы, закрыла ноутбук.
Степан стоял неподвижно, глядя в окно. По его лицу текла слеза — одна, медленная, оставляя светлый след на запылённой щеке.
— Я их убью, — сказал он тихо, но в голосе его звучала такая решимость, что Ирина похолодела.
— Клянусь, Ирин, я их обоих…
— Нет, Степан, — она встала, взяла его за руку. Рука была огромной, мозолистой, тёплой. — Мы не опустимся до их уровня.
— Но они украли у твоей мамы!
Он обернулся — в глазах его плескалась ярость.
— Она же из‑за этих денег… Она же не сможет…
— Именно поэтому мы сделаем всё правильно, — перебила Ирина твёрдо. — По закону. Они ответят. За каждый рубль, за каждую ложь, за каждое…
— Но мы сделаем это так, чтобы они не смогли вывернуться. Чтобы они потеряли не только деньги. Чтобы они потеряли всё.
Степан смотрел на неё, и в его взгляде медленно гасла ярость, уступая место чему‑то другому — холодному, расчётливому.
— Что ты задумала?
— Они выйдут отсюда на глазах у всего посёлка, — Ирина говорила спокойно, но каждое слово звучало как удар молотка. — Без денег, без репутации, без будущего. Они пройдут через центральный двор, мимо детской площадки, мимо соседей. Я уже вызвала такси. У них будет 15 минут, чтобы собраться.
— Я их не ударю? — Степан сжал кулаки, и суставы хрустнули.
— Нет. Ты не опустишься до их уровня. Мы просто откроем дверь и дадим им выбор: выйти самим или ждать полицию прямо здесь — голыми, в ванной.
— Я думаю, они выберут первое.
Степан медленно кивнул.
— Пусть весь посёлок видит, — сказал он хрипло. — Пусть знают, кто они.
— Публичный суд — самый страшный для таких, как они, — Ирина протянула ему руку. — Договорились?
Степан посмотрел на её ладонь, потом в глаза. И пожал руку — крепко, по‑мужски, как пожимают руку перед боем.
— Договорились.
Наверху грохот стих. Лариса всхлипывала тихо, жалобно. Глеб молчал — видимо, выбился из сил.
Ирина и Степан стояли в гостиной, держась за руки, и между ними струилось что‑то неосязаемое, но прочное: холодная ярость двух преданных людей, боль, превращённая в оружие, решимость, закалённая в огне предательства.
Они больше не были жертвами. Они стали судьями. И приговор был готов.
Ирина и Степан поднимались по лестнице медленно, в ногу — словно шли не на эшафот, а как свидетели казни, которую преступники устроили себе сами.
За дверью ванной слышались всхлипывания Ларисы — жалкие, прерывистые — и глухие удары. Глеб, видимо, бил ладонями по дубу — уже без сил, без надежды.
Ирина достала ключ из кармана. Металл был тёплым от её тела, тяжёлым, словно весил не граммы, а килограммы. Она медленно, очень медленно поднесла его к замочной скважине, вставила, повернула.
Щелчок. Язычок вышел из паза, и дверь распахнулась сама — изнутри её толкнули отчаянно, с последними силами.
Из ванной вырвался пар — густой, пахнущий лавандой. Мыло Ирины — дорогое, французское, которое она покупала себе раз в полгода как маленькую роскошь.
Они успели помыться. Успели насладиться её домом, её водой, её мылом.
Глеб стоял посреди ванной, обмотанный белым полотенцем по бёдрам. Лицо — бледное, как мел; глаза бегают — от Ирины к Степану, к двери, снова к Ирине. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. На груди — красные пятна: то ли от горячей воды, то ли от стыда, если в нём ещё оставалось что‑то, способное на стыд.
Лариса стояла чуть поодаль, кутаясь в изумрудный шёлковый халат — тот самый, что Глеб подарил Ирине на прошлую годовщину свадьбы.
«Чтобы ты чувствовала себя королевой», — говорил он тогда, целуя её в макушку.
— Теперь в этом халате стояла другая женщина, и шёлк скользил по её телу, будто насмехаясь.
Тишина длилась, может, три секунды, но казалась вечностью. Только капал кран — медленно, размеренно, как отсчитывал секунды до взрыва.
Потом Лариса сорвалась с места.
— Ирина! — она кинулась вперёд, руки протянуты, глаза широко раскрыты. — Ты что творишь? Совсем с ума сошла! Ты нас заперла! Мы могли задохнуться!
Она пробежала мимо Ирины, бросилась к Степану, вцепилась в его руку.
— Степан! Хорошо, что ты пришёл! — голос её зазвенел фальшиво, как треснувший колокол. — Это сумасшедшая заперла нас! Мы просто проверяли напор воды — Глеб говорил, что трубы гудят. Я же в сантехнике разбираюсь, ты знаешь! Я хотела помочь, а она…
Степан стоял неподвижно, как гранитная стена. Смотрел сквозь жену — не на неё, а сквозь, будто там, где она стояла, был пустой воздух.
— Степан! — Лариса тряхнула его за руку, голос стал истеричным. — Ну скажи же что‑нибудь! Видишь, у неё припадки! Она невменяемая! Нужно врача вызывать, психиатра! Она опасна!
Степан молчал.
Ирина прошла мимо них. Шаги — тихие; туфли на каблуках цокали по паркету мерно, как отсчитывал время метроном.
Она подошла к кровати, положила на покрывало два листа бумаги. Банковская выписка. Чёрным по белому:
15 сентября 2008 года, 10 часов ровно — перевод 350 тысяч рублей со счёта. Целевой вклад «Здоровье мамы» на счёт получателя — Колесниковой Л. В.
Рядом — распечатка переписки из браузера, фотографии вилл в Турции, счёт риелтора, поисковые запросы про психологическое давление и недееспособность.
Ирина выпрямилась, повернулась к двери.
Лариса стояла на пороге спальни. Рука всё ещё сжимала руку Степана, но взгляд был прикован к бумагам на кровати.
— Ревизия сантехники за 350 тысяч рублей, — голос Ирины был тихим, но каждое слово резало, как скальпель. — Дороговато берёте, Лариса Владимировна. Видимо, напор воды в нашем доме прямо зависит от суммы на вашем счету.
Лариса замолчала на полуслове.