— Жизнь мечты. Когда она превратилась в кошмар?
Где‑то в памяти всплыло воспоминание — яркое, как вспышка фотоаппарата.
2003 год, ресторан «Прага», корпоратив бухгалтерии. Она сидела в углу, уставшая после квартального отчёта, и к ней подошёл молодой программист из ИТ‑отдела.
— Вы не против? — спросил он, протягивая бокал шампанского.
Глеб был застенчивым — с копной светлых волос и улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ. Он говорил о книгах, о Цветаевой, читал наизусть: «Мне нравится, что вы больны не мной».
Он дарил ей букеты полевых ромашек, а не дорогих роз, потому что «ромашки, — говорил он, — честные и простые, как мои чувства». Он называл её «моя Иришка» с такой нежностью, что она таяла.
Свадьба в 2004‑м была скромной — в ЗАГСе, с двумя свидетелями и букетом тех самых ромашек. Без роскоши, без бриллиантов в кольцах, но с верой, что они вместе — навсегда.
Тот Глеб исчез. Остался чужой человек в шёлковом халате, который отворачивался от её поцелуев и смеялся над чужими шутками.
Ирина тронула машину с места — и дом растворился в зеркале заднего вида.
Впереди был рабочий день: цифры, отчёты, совещания. Впереди была жизнь, в которой она начинала сомневаться даже в собственной памяти. А где‑то внутри, под рёбрами, зарождалось что‑то холодное и острое — как осколок разбитой чашки с незабудками.
— Синяя папка исчезла.
Ирина перебрала документы на столе — во второй раз, потом в третий. Открыла все ящики, проверила полки стеллажа, даже заглянула под стол. «Вдруг упала?»
— Ничего.
Папка с балансовым отчётом за третий квартал, которую она должна представить Совету директоров через два часа, растворилась в воздухе.
Офис бухгалтерии крупного машиностроительного завода «Энергомаш» пах копировальными аппаратами, бумагой и застоявшимся кофе из автомата. Стены цвета слоновой кости когда‑то казались Ирине уютными, но сегодня они давили — словно коробка, которую медленно сжимают.
За окном моросил сентябрьский дождь, по стёклам ползли тяжёлые капли.
Она точно помнила: вчера вечером доработала отчёт, сидя за кухонным столом, пока Глеб смотрел какой‑то сериал. Положила папку на край стола — рядом с ключами.
— Утром взяла ключи, сумку, документы. Стоп! Взяла ли папку?
Ирина зажмурилась, напрягая память. «Видела ли она синюю папку в машине? Несла ли в офис?»
Туман снова сгустился в голове, размывая грани. Во рту неожиданно появился металлический привкус — резкий, неприятный, будто она лизнула батарейку. Ирина провела языком по нёбу.
«Витамины. Те самые, что Лариса принесла утром».
Хотя нет — капсулу она не выпила. Достала из банки, покрутила в пальцах, разглядывая оранжевую оболочку с мелким шрифтом на иностранном языке. Что‑то в этих витаминах настораживало. Может, слишком навязчивое желание Ларисы, чтобы она их приняла. Может, этот приторный запах, когда открыла банку.
В итоге Ирина незаметно бросила капсулу в дальний угол ящика стола — за степлером и скрепками.
«Но привкус во рту был. Значит, она всё‑таки проглотила? Или это просто нервы?»
— Ошибка в системе, — прошептал внутренний голос. Тот самый голос‑аудитор, который всегда находил расхождение в балансе, когда все остальные уже махнули рукой. — Кто‑то лжёт. Проверь активы. Проверь дебет и кредит.
Ирина достала блокнот, открыла на чистой странице. Написала столбиком:
- Мама не выходила из дома — Лариса говорит, выходила.
- Заколка чужая — Лариса говорит, мамина.
- Глеб изменился — когда? Постепенно или резко?
- Лариса появилась в марте, за полгода стала лучшей подругой.
- Деньги пропадают — Глеб говорит, я сама беру.
Она посмотрела на список и почувствовала, как холод растекается по венам. Не страх — нет, страх был бы горячим, паническим. Это было другое. Ясность. Математическая, безжалостная ясность бухгалтера, который нашёл фальсифицированные документы.
«Кто‑то систематически, методично подрывал её уверенность в собственной памяти. Кто‑то делал это не один день, а месяцами».
Ирина взяла телефон, набрала номер мамы. Длинные гудки. Потом слабый голос:
— Алло? Иришенька?
— Мама, ты на прошлой неделе приходила ко мне домой?
Тишина. Потом вздох:
— Доченька, какой дом? Я же у себя сижу, ноги совсем не ходят.
— Вчера еле до ванной добралась. Точно не приходила?
— Да что с тобой, Ирочка? Ты же сама знаешь, у меня две недели обострения. Даже Лариса твоя заходила, молодец девочка, чаю заварила.
Ирина сжала телефон так, что кожа натянулась, а кости проступили под ней отчётливо.
— Мама, я перезвоню.
Она положила трубку, встала из‑за стола, взяла сумку. Коллеги оглянулись: Светлана из соседнего отдела, Борис Петрович с третьего этажа.
— Ирин, на совещание? — окликнула Светлана. — Через полтора часа же.
— Задержусь, — бросила Ирина через плечо. — Скажите Михаилу Сергеевичу, что форс‑мажор.
Она вышла из офиса, и дверь за ней закрылась с глухим хлопком.
Машина ехала сама, будто знала дорогу. Ирина вела автоматически — переключала передачи, притормаживала на светофорах, — но мысли работали на другой скорости.
«Полгода. Полгода назад, в марте 2008 года, к ним в посёлок переехали Вербицкие».
Степан — потомственный каменщик, мужик с мозолистыми руками и открытым лицом. Лариса — его жена: яркая, словоохотливая, с вечным желанием помочь.
Первый визит — с яблочным пирогом и предложением дружить семьями: «Мы же теперь соседи, как родные».
Второй визит — с советом, где купить хорошие обои.
Третий — с рассказом, как она случайно узнала код от домофона, чтобы посылки принимать, если вас нет.
К маю Лариса знала:
- где лежит запасной ключ от дома — под горшком с геранью;
- где Ирина хранит копилку с наличными — в комоде, в синей коробке из‑под обуви;
- какие лекарства принимает мама — от давления и для суставов.
Знала даже, что у Ирины на целевом счёте лежат 350 тысяч рублей — на операцию маме, на немецкие имплантаты, которые вернут Нине Фёдоровне возможность ходить.
«Как Лариса узнала про счёт?» — Ирина напрягла память.
Ах да, в июне, за бокалом вина на веранде, она сама рассказала. Лариса тогда так сочувственно вздыхала, так жалела:
— Ой, Ленчик, как же так, бедная твоя мамочка.
А потом добавила:
— Только ты в банке‑то осторожнее. Говорят, кризис скоро грянет, вклады могут сгореть.
— Помнишь, в девяносто восьмом как было?
Ирина вспомнила и другое. Пятнадцать тысяч со счёта в июле.
— Глеб сказал, на новый сервер для работы. Я же говорил.
«Говорил ли?» — Ирина не помнила, но спорить не стала. Муж‑программист — ему виднее.
25 тысяч в августе.
— Оперативку докупил, видеокарту. Комп тормозил.
Ирина даже не стала проверять — она в технике не разбиралась.
50 тысяч из копилки в начале сентября.
— Ты же сама брала, на шубу собиралась к зиме.
Она не брала. Она точно не брала. Но Глеб смотрел на неё с таким недоумением, а Лариса, которая случайно зашла, подтвердила:
— Точно, Ленчик, ты мне сама говорила, мол, давно мечтаю о норковой шубке.
А ещё была соседка Вера — пожилая женщина, которая жила в доме напротив. Лариса подружилась с ней прошлым летом: навещала, помогала с уборкой, возила в поликлинику. А в конце лета Вера внезапно продала дом — за бесценок, как говорили соседи, — и уехала. Куда? Никто не знал. Ни с кем не попрощалась, даже с внучкой, которая жила в Москве.
— Наверное, в дом престарелых, — сказала тогда Лариса, вздыхая. — Старость — не радость.
Светофор на перекрёстке Ленинского проспекта загорелся красным. Ирина остановилась, положила руки на руль. Дождь усилился, капли барабанили по крыше машины.
Она не нервничала. Странно, но не нервничала. Её охватила холодная ясность — та самая, что приходит в конце аудиторской проверки, когда:
- все цифры сошлись;
- все нестыковки объяснились;
- остаётся только составить акт и передать материалы в соответствующие органы.
Активы: её дом, её деньги, её мать, её жизнь.
Пассивы: предательство мужа, манипуляции соседки, украденные накопления, подорванное здоровье матери.
Баланс не сходился. Кто‑то вёл двойную бухгалтерию.
Зелёный свет. Машина тронулась.
Подъезжая к Сосновому Бору, Ирина увидела красную «Ладу‑девятку». Машина Ларисы стояла не у дома Вербицких, где ей полагалось быть, а прямо у крыльца коттеджа Светловых. Припаркована небрежно — передним колесом на газон.
Ирина глянула на часы на приборной панели: 12:43.
Утром, уходя, Лариса говорила:
— Ну всё, Ленчик, побежала. Степану в час обед готовить, он с объекта придёт голодный, как волк.
Значит, Лариса не готовит обед мужу. Лариса здесь — в доме Ирины — в середине дня, когда Ирина должна быть на работе.
— Ирина не стала подъезжать к дому. Свернула влево, припарковалась за разросшимися туями у забора Петровых. Отсюда машину не видно, но сама она видит крыльцо отлично.
Заглушила мотор. Села неподвижно. Сердце билось ровно, спокойно, без паники — просто отсчитывало секунды, как метроном.
Ирина вышла из машины, прикрыла дверь тихо, без хлопка. Пошла к дому.
Ключ от входной двери лежал в кармане сумки — между кошельком и расчёской. Дверь открылась бесшумно: петли Глеб смазывал регулярно, гордился своей хозяйственностью.
Ирина переступила порог — и её сразу ударил запах. «Ночная фиалка». Приторный, резкий, дешёвый. Не тот слабый шлейф, что остался с утра, когда Лариса уходила. Нет, это был свежий запах, густой, словно женщина только что облилась духами с ног до головы.
Ирина сняла туфли, поставила их аккуратно у порога. Прошла в кухню.
На столе — чашка Глеба, белая, с логотипом от компании. В чашке — остатки кофе, ещё не остывшие; от них поднимается слабый пар. Рядом — надкушенная шоколадка «Вдохновение». Та самая, что Ирина вчера купила для мамы, оставила на верхней полке холодильника.
«Кто‑то достал шоколадку. Кто‑то откусил треть плитки».
Ирина подошла ближе. На шоколаде — след губной помады: ярко‑малиновой, с перламутром. У Ирины губная помада — нюдового оттенка, почти незаметная.
Она развернулась, пошла к лестнице.
Каждый шаг отдавался в висках — не болью, а пульсацией, будто внутри работал механизм, отсчитывающий время до взрыва.
На ступеньках — мокрые следы. Босые ноги, крупные, мужские. Поднимались наверх недавно — вода ещё не высохла.
Ирина поднялась по лестнице, держась за перила. Ладонь скользила по полированному дереву, оставляя влажный след — её собственный пот, хотя в доме было прохладно.
Дверь спальни приоткрыта. На полу — прямо на ворсистом сером ковре (из ИКЕА; они с Глебом выбирали его два года назад, спорили о цвете — в итоге Ирина уступила: Глеб хотел именно серый) — лежал халат. Малиновый шёлковый халат с золотой вышивкой на спине — драконом или птицей; Ирина не разглядела.