К полуночи квартира напоминала поле боя, которое покинули все стороны конфликта. Осевшая на все поверхности сажа уже не так бросалась в глаза (отмыли что смогли), но запах гари въелся в шторы и обои, кажется, надолго. Бедная Маркиза все еще не оправилась от шока и выманить ее из-за дивана было невозможно даже с применением тяжелой артиллерии в виде любимых сосисок.
Костя и Изольда Павловна сидели на кухне. Это последнее место в квартире, которое еще не пострадало. Эпицентром в гостиной стал стол, безнадежно испорченный и накрытый старым клетчатым пледом. Замаскировать запахи было куда сложней – оставалось полагаться на регулярные проветривания и время.
- Часы, - глухо повторила Изольда, размешивая в чашке пятую ложку сахара (Костя не стал ее попрекать, поскольку глюкоза сейчас была важней, чем подскочивший сахар в крови). – Значит, «Полет»… Золотые. С гравировкой «За доблесть».
Она талдычила об этом уже битый час. Ложь Кости упала на благодатную почву. И обида матери на сына, который хотел сдать ее в утиль, стала идеальным топливом для гнева.
- Он украл их, когда тело отчима еще остыть не успело, — продолжила она, с кривой ухмылкой сощурив глаза. – Виталик тогда приехал одним из первых. Я была в глубоком трансе, на таблетках. А он... шарил по тумбочкам. Я думала, документы какие ищет. А он мародерствовал.
Костя слушал и чувствовал, как внутри неприятными ростками пробивается холодный, липкий стыд. Он манипулировал памятью пожилой женщины, находящейся не в самом здравом уме. Он переписывал прошлое, чтобы спасти её (и себя) в настоящем. «Все средства хороши», — успокаивал он себя, ощупывая рукой распухшую губу.
- Изольда Пална, - он накрыл её руку своей. - Завтра мы это используем. Но главная проблема - полиция. Если Виталий утром напишет заявление, меня тут же «упакуют». Судимости у меня, конечно, нет, но есть тот инцидент с клиникой... И ваши пропавшие серьги в ломбарде. Короче, улик предостаточно.
- Он не посмеет, - неуверенно сказала она, успокаивая этой фразой не столько Костю, сколько себя.
- Еще как посмеет. Он загнан в угол. Мы унизили его перед чужими людьми, незнакомцами. Он жаждет крови. Мне до утра нужно исчезнуть.
- Нет! - она вцепилась в Костин рукав. - Если ты уйдешь, я забаррикадируюсь в квартире. И никого не пущу. Пусть я помру с голоду, но никакая сиделка в мой дом не войдет! Не бывать этому!!! Не для того я всю жизнь пахала, чтобы последние дни под надзором коротать.
В этот момент тишину спящего дома разорвал звук, которого они меньше всего ждали.
Звонок в дверь.
Кто-то давил на кнопку звонка беспорядочно, короткими нервными сериями, словно азбукой Морзе отбивая сигнал «SOS». Звук даже дистанционно выдавал всю нервозность незваного гостя. Затаиться и не открывать было поздно – наверняка тот, кто пришел, видел горящий свет в окне.
Костя и Изольда испуганно переглянулись. Уже за полночь. Кого могло принести в такой час? Да и вряд ли кто-то ночью приносит благие вести…
- Полиция? - одними губами спросила она.
- Маловероятно что полиция будет вежливо звонить в дверь и ждать, пока откроют. Полиция сразу всё разнесла бы, открывая с полпинка, - шепотом ответил Костя. - Сидите здесь. И ни звука мне!
Он вышел в коридор, прихватив из угла тяжелую обувную ложку. Оружие, конечно, смехотворное, но придающее какой-никакой уверенности. Да и выбора в этом доме особого не было.
Глянул в глазок.
На площадке, в тусклом свете мигающей лампы, стояло… что-то бесформенное, непонятное… И покачивалось…
Огромная пятнистая шуба, размазанная по лицу косметика, сбившаяся набекрень шапка. И два огромных чемодана «Луи Виттон».
- Нина? - не поверил своим глазам Костя.
Он в нерешительности открыл дверь.
Нина буквально ввалилась внутрь, затаскивая за собой модные чемоданы, которые грохотали колесиками по паркету как бронетехника по брусчатке.
- Сволочь! - взвыла она с порога. – Негодяй! Свин! Подонок!
Костя на всякий случай сделал шаг назад, опасаясь непредсказуемости гостьи. Нина пронеслась мимо, едва не снеся его чемоданом, и рухнула на банкетку. Закрыла лицо покрасневшими на холоде ладошками.
- Виталик, зараза такая... Он всё разрушил! - рыдала она. – Эдичка… меня бросил! Прямо у подъезда! Высадил из машины… и сказал, что не хочет иметь дело с нашей сумасшедшей семейкой Адамс! – плакалась Нина, периодически перемежая оскорбления в адрес брата с жалостью к своей несчастной женской судьбине.
Из кухни опасливо выглянула Изольда Павловна. Вид у дочери — мокрой, пьяной и раздавленной — произвел на нее странный эффект. Она… просто Нину не узнала.
- Девушка? - вежливо, но настороженно спросила Изольда, поправляя на носу очки. – Э-э-э… Вы к кому пожаловали? Уже поздно, мы гостей не принимаем. Да и не ждали никого.
Нина обомлела. Она медленно убрала руки от лица. Черные ручейки туши сбегали по щекам, делая ее похожей на персонажа из фильма ужасов.
- Мам… Ты чего? Попутала что ль? Это ж я. Нина. Ну?
- Нина? - Изольда нахмурилась, вопросительно оглядываясь по сторонам. - Костя, эта женщина говорит, что она Нина. Но Нина... она же малышка совсем. У неё бантики, коленки вечно разбиты. И вообще она сейчас в «Артеке».
В коридоре повисла тишина. Тяжелая, гнетущая. Казалось, можно щелкнуть пальцами и она рассыплется на пол тысячей осколков.
Вот он. Первый провал. Настоящий. Стресс, пожар, визит Виталия, таблетки... Мозг Изольды не выдержал и откатился на сорок лет назад, туда, где было безопасно и предсказуемо.
- Мам, ты чё несешь? - Нина поднялась, пошатываясь (от нее прилично разило коньяком). - Совсем сбрендила? Мне уже сорок с гаком лет! Какой нафиг «Артек»? Эдик меня бросил из-за твоего сыночка-адвоката! Мне жить негде! Квартиру я сдала на полгода вперед, деньги Эдику отдала на бизнес, а он...
Нина вдруг осеклась, осознав, что мать смотрит словно сквозь нее. Уставилась куда-то в пустоту. Нет ни проблеска узнавания. Ни любви. Ни раздражения. Просто смотрит как на чужую, шумную бабу в грязной шубе.
- Костя, - Изольда обратилась к «биографу», полностью игнорируя дочь. - Проводи гражданочку. Скажи ей, что Ниночка вернется только в августе. И не стоит кричать, у меня мигрень.
Изольда Павловна развернулась и царственно поплыла на кухню, оставив за спиной руины родственных связей.
Нина стояла с открытым ртом. Её истерика захлебнулась от нахлынувшего шока.
- Она... Она это щас серьезно? - прошептала растерянная женщина, глядя на Костю. Впервые без высокомерия. С ужасом.
- Я предупреждал, - жестко сказал Костя. – Предупреждал, что будет регресс. Всё из-за стресса. Виталий сегодня привел сюда целую санитарную бригаду, хотел увезти её силой. Она испугалась. Вот результат.
Нина медленно сползла обратно на банкетку, завалившись прямо поверх своей шубы.
- Виталик... - процедила она сквозь зубы. — Значит, этот гадёныш специально добивает мать. И меня заодно. Он знал! Знал, что Эдик трусливый до одури, и надавил на него! Чтобы я осталась одна, на улице! Чтобы я приползла к нему просить денег!
Костя посмотрел на чемоданы. Потом на заплаканное, перекошенное злостью лицо Нины.
В его голове щелкнул тумблер. План «Б».
- Вам некуда идти? - спросил он.
- В отель не пойду, денег кот наплакал. Подруги... засмеют. Квартира сдана, там жильцы, договор... - она всхлипнула. - Я бомж, Костя. Зато с чемоданами «Луи Виттон». И в шубе дорогущей…
- Оставайтесь, - сказал он.
Нина подняла на него глаза. Взгляд красноречиво говорил, что Нина понятия не имеет, что у Кости на уме.
- Чего?
- Оставайтесь здесь. В гостиной диван свободен.
- В этой помойке? С тобой, аферюгой, и сумасшедшей мамашей? - фыркнула она, но уже без огня.
- Зато бесплатно. И назло Виталию. Это отличный шанс ему насолить.
Нина задумалась. В её глазах, красных от слез, вдруг вспыхнула искра мстительности. Изольда воевала так же. Фамильная черта, видать.
- Назло Виталику... - повторила она. - Он ненавидит, когда я тут появляюсь. Боится, что я втираюсь маме в доверие, чтобы она всю квартиру целиком на меня переписала.
- Нина, послушайте. Виталий подал иск. Суд через десять дней. Если он выигрывает, то становится опекуном. Знаете, что это значит?
- Что?
- Он единолично будет распоряжаться квартирой и маминой пенсией. Он сдаст мать в «Зарю». А вам скажет: «Извини, сестренка, квартира нужна для оплаты лечения». Вы не увидите от этой «сталинки» ни метра. Ни копейки вам не перепадет. Он вычеркнет вас и из маминой жизни, и из завещания.
Нина сжала кулаки. Многочисленные кольца, вперемешку золото и бижутерия, врезались в пальцы.
- Этот упырь... Он всегда хотел всё себе. «Я старший, я мужчина, я юрист»... А Ниночка как-нибудь перебьется, - передразнивала брата Нина.
- У вас есть шанс всё изменить, - Костя присел перед ней на корточки, глядя снизу вверх. - Оставайтесь. Живите здесь. Помогите мне подготовить мать к комиссии. Если она будет жить в мире и покое, то есть вероятность, что ее состояние не будет так быстро ухудшаться. Ей просто нужна любовь, Нин. А не скандалы.
- Любовь... - она горько усмехнулась. – Да она меня даже не узнала. Я для нее - чужая тётка.
- Это пройдет. Мы над этим поработаем. Но есть проблема. Завтра в 9 утра Виталий идет в полицию. Писать заявление на меня. И если меня посадят, то вы останетесь с матерью один на один. С матерью, которая считает, что вы в «Артеке», и которая забывает выключить утюг. Вы справитесь? Менять памперсы? Ловить её на окнах? Готовить? Сможете?
Нина с ужасом посмотрела на темный коридор, ведущий в спальни. Перспектива стать сиделкой при безумной старухе пугала её больше, чем бедность.
- Нет, нет, нет…, - сказала, заикаясь Нина. - Я не смогу. Я на это не подписывалась!
- Тогда вам есть резон спасти меня.
Нина прищурилась.
- Как?
- У вас есть его номер? Личный? Не рабочий.
- Конечно.
- Звоните. Сейчас.
- Так ночь же ж на дворе...
- Тем лучше. Звоните и скажите: если он завтра утром подаст заявление в полицию, вы пойдете в опеку и дадите показания, что он сегодня, на ваших глазах, давил на мать и заставлял подписать дарственную. И что вы готовы подтвердить это в суде. А потом всю историю сольете прессе.
- Но он не заставлял...
- А чем он докажет? Эдик сбежал. Санитаров хоть и не сложно подкупить, но вряд ли они станут врать под присягой. Такая огласка никому не нужна. Получается, ваше слово против его. А для его репутации в Коллегии адвокатов скандал с «истязанием матери» — это конец карьеры. Он тупо испугается возможной шумихи!
Нина достала телефон. Её палец завис над контактом «Братец (Урод)».
Всю жизнь она боялась Виталия. Он был успешным, строгим, он давал ей деньги (хоть это и было больше похоже на жалостливые подачки). Идти против него было страшно.
Но Эдуард её бросил. Денег нет. Квартира занята. И все это из-за Виталия.
Злость победила страх. Желание напакостить взяло вверх.
- Алло? - трубку сняли почти мгновенно. Голос Виталия был сонным, но тревожным. - Нина? Два часа ночи. Что случилось? До утра не потерпит?
- Нет, братик, - сказала Нина, и её голос вдруг стал поразительно похож на голос Изольды в лучшие годы: властный, театральный. - Эдика у меня больше нет. Зато есть я. И я сейчас сижу на кухне у мамы. С Костей.
Молчание в трубке.
- Слушай меня внимательно, Виталя. Если ты завтра дернешься в сторону ментовки по поводу Кости... Я устрою тебе такой пиар, что ты будешь бесплатно консультировать бабушек в переходе. Я скажу всем: журналистам, твоим партнерам, в твоем пафосном гольф-клубе... что ты сегодня душил маму подушкой.
- Ты что бухая? – спросил брат, едва контролируя свои эмоции.
- Да, я выпила! И это развязывает мне язык! - заорала она. - Я свидетель, Виталик! Я и Костя. Двое против одного. Ты довел её до припадка. Она меня не узнает! Это ты виноват! Если тронешь Костю - я тебя уничтожу. Я всё мамино наследство пущу на адвокатов, но ты не получишь эту квартиру. Понял?!
Она нажала «отбой», не дожидаясь ответа. Рука с телефоном тряслась, но на губах играла победная улыбка.
- Ну как? - она посмотрела на Костю.
- Это «Оскар», не меньше, - честно признал Костя. - «Лучшая женская роль в драме».
- В трагикомедии, - поправила она, доставая сигарету. - Можно я тут покурю? Плевать, что маму это всегда бесило.
Костя принес ей блюдце, которое выполняло роль пепельницы.
Теперь в квартире их было трое.
Сумасшедшая певица, считающая себя молодой. Ветеринар-вор, играющий в писателя. И «светская львица» с разбитым сердцем и двумя чемоданами, ночующая на диване в гостиной.
Сборище неудачников.
Из спальни явилась Изольда. В ночной рубашке, просвечивающей в свете уличных фонарей, и с распущенными седыми волосами.
Она прошла мимо Кости, миновала Нину, которая от нервов дымила одну за одной. И остановилась у окна.
- В «Артеке» сейчас, наверное, хорошо... – мечтательно произнесла она. - Море теплое. Дневная жара уже не давит, и водичка за день успевает прогреться. Ох, как Ниночке повезло.
Изольда повернулась к своим гостям, с которым теперь вынужденно разделяла крышу над головой. Взгляд её скользнул по Нине. В нем не промелькнуло ничего. Снова ни узнавания, ни любви.
- А вы, женщина, всё еще здесь? Ну ладно... Оставайтесь, душенька. Спите. Но чур, утром не шуметь. У нас репетиция.
Она была такова...
Нина снова затянулась, до предела наполнив легкие табачным дымом. В нерешительности задержала дыхания и выпустила дым в потолок, где все еще темнело пятно от копоти выкипевшего чайника. По её щеке снова потекла слеза, прокладывая дорожку в слое дорогого тонального крема. Сил сдерживать эмоции не осталось совсем. Она была выжата как лимон.
- Снова-здорово… Она меня так и не вспомнила, Костя. Она реально стерла меня из памяти.
- Мы ее вернем, - решительно заявил Костя. – Мы бы и вдвоем с Изольдой Павловной поборолись за ее свободу, а если теперь и ты с нами... Теперь нас больше. Завтра начнем интенсив.
Костя расстелил Нине белье на закопченном диване. Сам пошел на свой матрас в кладовой. Все его спальное место освещал один-единственный луч уличного фонаря. И в этом луче плясали многочисленные пылинки, водившие в воздухе хороводы.
Спасть совсем не хотелось. Костя очень надеялся, что завтра Виталий не решится идти в полицию. Хотелось верить, что Нина его достаточно напугала. Это даст им фору.
Да, они выиграли время, но проблема осталась. Через десять дней — суд. И там одной истерики Нины будет мало. Никто на это уже не купится.
Им нужно было чудо. Или то, что доктор Покровский назвал «резервными возможностями мозга». И Косте собственноручно предстояло стать режиссером этого чуда.