Очередное утро в «доме с башнями» началось с битвы за фаянсовый трон.
В 8 утра Костя, привыкший как мышь проскакивать в ванную, и за пару минут завершать утренний моцион, обнаружил, что дверь заперта изнутри. Оттуда поочередно доносился то плеск воды, то шум фена, то фальшивое мурлыканье какого-то хита пошленького исполнителя.
По коридорам расплывался аромат дорогого сахарного скраба, вытесняя гнетущий запах жилья пожилого человека.
- Нина! – скромненько поскребся в дверь Костя. – У нас график. Маркиза снова горшок перевернула, надо ей лапы помыть. Изольде Павловне тоже умываться пора. Вы не одна здесь.
- Сейчас, док! Не гони волну! – долетел звук голоса из-за двери. - Я должна привести лицо в порядок. Не могу выйти к завтраку как пугало!
Костя вздохнул и пошел на кухню ставить чайник. Все лучше, чем тратить время под дверью ванной.
За эти сутки квартира превратилась в коммуналку на стыке времен. В прихожей спотыкались о чемоданы «Луи Виттон», из которых сумбурно торчали шелковые блузки и колготки. На вешалке, потеснив скромное пальто Изольды, царила леопардовая шуба.
Изольда Павловна сидела на кухне, на своем месте, и неопределенно глядела в окно. Она была напряжена.
- Костя, - шепотом позвала она. – А эта женщина... она… она все еще здесь?
- Да, Изольда Павловна.
- Она пела в ванной. Громко. И невероятно фальшиво. У меня аж мигрень разыгралась от звуков ее голоса. Кто она? Твоя подруга?
- Это ваша дочь, Нина, - терпеливо повторил Костя в десятый раз, выказывая чудеса терпения и выдержки.
Изольда поджала губы.
- Неправда! У Ниночки абсолютный слух. И, слава богу, есть в кого! А эта особа... вульгарна.
Наконец, дверь ванной распахнулась. Из клубов пара выплыла Нина, замотанная в полотенце, с патчами под глазами и тюрбаном на голове.
- Уф, водичка, конечно, дрянь. Ржавая, - заявила она, проплывая на кухню. - Костя, ты бы фильтры поставил. А, у тебя ж денег нет. Ну ладно. Где у вас кофемашина?
- У нас турка. А для особых случаев «Нескафе» имеется. Растворимый, — Костя подвинул ей банку.
Нина брезгливо поморщилась, но насыпала ложку кофейных гранул в чашку с золотой каемкой (фамильную, которую Изольда никому не позволяла брать).
- Женщина! - вдруг ледяным тоном произнесла Изольда Павловна.
Нина вздрогнула, по пути едва не расплескав кипяток.
- Мам, ну хорош, а? Это я, Нина. Какая нафиг женщина?
- Поставьте чашку, будьте добры, - Изольда демонстративно указала пальцем на стол. - Это чашка генерала. Из нее пьют только достойные люди. А вы – посторонняя. Вы просто напросились к нам на ночлег.
Нина закатила глаза, но чашку поставила. Громко. Тоже демонстративно. Со звоном.
- Издеваешься, да? Это мой дом, я тут выросла! Вот тут, на косяке, зарубки, которыми отмечали мой рост! - она ткнула пальцем в дверной проем. - Смотри! «Нина, 5 лет», «Нина, 1 класс»! Узнаешь?
Изольда даже голову не соизволила повернуть. Так и продолжила всматриваться вдаль за окном.
- Форменный вандализм, - констатировала она. – Испортили дверной проем. Костя, когда мы будем делать ремонт, закрась это безобразие.
Нина вспыхнула. Она сдернула с себя патчи, швырнула в мусорное ведро (но не попала) и села напротив матери, глядя на нее злыми, заплаканными глазами.
- Вандализм, значит? А когда ты меня ремнем лупила за то, что я без спроса эту чашку взяла— это было воспитание? Мне, между прочим, всего 10 лет было.
- Я не лупила чужих детей, - спокойно парировала Изольда. - Ниночка - послушная девочка. Она сейчас в Крыму.
Костя встал между ними, как рефери.
- Брейк, дамы. Завтрак. Изольда Павловна, овсянка. Нина... что есть.
- Я не ем овсянку, - буркнула Нина. - У меня интервальное голодание.
День в «общежитии» прошел в режиме бесконечных баталий.
Нина пыталась навести свои порядки. Она с ужасом обнаружила закопченный стол в гостиной («Мама, ты что, сатану тут вызывала?»). Вытащила из своих чемоданов ароматические свечи, пытаясь перебить запах гари и старости.
Изольда ходила за ней по пятам и демонстративно открывала форточки (плоскогубцами, которые ей выдавал Костя), потому что «воняет химией».
В час дня Костя усадил обеих женщин в гостиной. Родные по крови люди категорически не принимали друг друга. На закопченном столе лежали тетради.
- Так, — сказал он. - Суд через девять дней. Экспертиза в стационаре может начаться раньше, если Виталий проявит настойчивость. Мы должны подготовиться. Заложить базу.
- Какую еще базу? - Нина пилила ногти, сидя на подлокотнике дивана. - Сказать, что мама в порядке?
- Не просто сказать. Этого будет недостаточно. Надо доказать! Нина, тебе задание, - перешел Костя к сути, незаметно для всех перейдя на «ты». – Итак, ты - «злой полицейский». Будешь играть комиссию. Задавать маме вопросы. Неудобные, злые, с подковыркой. Как Виталий. Но постарайся не переборщить, иначе снова стресс у нее спровоцируем.
- О, это я могу.
Нина отложила пилку. Посмотрела на мать.
- Ну что, гражданка Романовская. Рассказывайте. Кто у нас сейчас генсек? Или президент?
Изольда Павловна выпрямилась, поправила сползающую с плеча шаль.
- Милочка, политикой не интересуюсь. Власть преходяща, и только искусство вечно!
- Не катит, - констатировала Нина. - Психиатрам нужен факт. Имя. Фамилия. А это лажа какая-то…
Костя наблюдал за ними. Изольда и Нина были похожи как две капли воды. Вроде, одинаковые жесты, один поворот головы, одна и та же упрямая складка между бровей. Но они были разделены стеной из накопившихся обид и коварной болезни.
К середине «допроса с пристрастием» Изольда начала выдыхаться. Она просто замолчала, уставившись на свою руку, где не было кольца (то ли потеряно, то ли продано).
- Все. Довольно, - сказала она тихо. - Я хочу спать. Уйдите.
- Мам, ну еще чуть-чуть! - наседала Нина. - Какой сегодня день недели?
- Уйди! - вдруг крикнула Изольда. - Ты мне надоела! Трещишь как сорока! У меня от твоего голоса мигрень! Почему ты такая громкая?! Ниночка всегда была тихой!
- Да потому что в этой семье меня никто никогда не слышал. Вот мне и пришлось стать громкой! – заорала в ответ Нина. – Ты вечно на репетициях, отец на службе! Меня няньки воспитывали! Я орала, чтобы вы хоть раз на меня посмотрели! Хоть так на меня внимание бы обратили!
Изольда застыла. В её глазах мелькнуло… узнавание?
Нет. Она просто испугалась.
- Костя... убери эту…. Дамочка очень агрессивная.
Нина выскочила из комнаты, не сдерживая себя хлопнув дверью.
Вечером Костя обнаружил Нину на кухне. Нину на кухне. Она доедала последнюю банку шпрот, запивая остатками Эдикова шампанского (теплого и без газиков).
- Она безнадежна, Кость, — сказала Нина, не оборачиваясь. - Я для нее - враг. Она любит эту... выдуманную Ниночку. Маленькую, удобную. А меня, настоящую, с долгами, без мужика, со стервозным характером - она вообще не переваривает.
- Да успокойся ты. Она просто боится. Болезнь стирает из памяти все сложное, и оставляет все простое и понятное. Тебя «настоящую» сложно любить, Нина, - честно сказал Костя. - Ты колючая, ершистая. А та, маленькая, была понятной.
- Ну спасибо за комплимент, писатель, - хмыкнула она.
Костя сел рядом.
- Знаешь, я думаю, она не узнает не потому, что забыла твое лицо. А потому что ты слишком сильно изменилась внутренне. Стала... жесткой что ли.
Вдруг из гостиной донесся вкрадчивый голос Изольды.
Она с кем-то разговаривала.
- Тихо, - Костя поднял палец.
Они на цыпочках подошли к двери. Заглянули в щелочку.
- ...Да, Петенька, она сейчас спит, - нежно ворковала Изольда, обращаясь к пустоте или к портрету генерала в фотоальбоме. - Девочка устала. Смена лагеря... Трудный возраст. Но ты не сердись на неё.
Она перевернула страницу альбома.
- Знаешь, сегодня приходила какая-то странная женщина. Такая... несчастная. Кричала, ругалась. У неё глаза были, как у побитой собаки. Прямо как у нашей Ниночки, когда ты не пустил её на танцы. Помнишь?
Нина в коридоре зажала рот рукой, чтобы ненароком не всхлипнуть.
- Эта женщина, - продолжала Изольда, глядя на фотографию молодой Нины, - она наверное очень одинока. Пахнет дорогими духами, а под ними… каким-то липким страхом. Петя, мне кажется... мне кажется, её никто не любит. Даже этот, который её бросил. Надо бы чаю ей налить завтра. В хорошую чашку. Не в генеральскую, конечно. Но в ту, с розочками.
Изольда вздохнула и закрыла альбом.
- Ох, голова дырявая... Как же её зовут? Не помню. Но она плакала так же, как я, когда тебя не стало.
Нина сползла по стене на пол. Тушь снова потекла, прокладывая дорожки на щеках.
- Она... она меня пожалела, - прошептала она Косте. — Она меня не узнала, но пожалела. Как чужую. Я даже на материнскую любовь уже рассчитывать не могу. Только на жалость…
Костя помог ей подняться.
- Нина, не расстраивайся. Это, наоборот, можно считать прогрессом. Чувства остались. Память ушла, а эмпатия жива. Ты для неё теперь не «захватчик», а «несчастная баба». Это уже кое-что да означает. С этим можно работать.
- Я не несчастная баба! - шмыгнула носом Нина, пытаясь вернуть себе прежний гонор. - Я светская львица в трудной жизненной ситуации!
- Конечно. Иди отдыхать, львица. Завтра нам нужно разыграть карту с часами. Мне понадобится твой актерский талант. Будем звонить в коллегию адвокатов. Анонимно.
Костя отвел Нину к дивану.
Когда все разошлись по своим делам, квартира погрузилась в долгожданную тишину.
Но это была уже другая тишина. Не от звенящей пустоты. В ней слышалось дыхание трех человек, которые, как потерпевшие кораблекрушение, дрейфовали на одном плоту посреди океана безумия.
А на кухне, в раковине, стояла генеральская чашка, которую Нина тщательно помыла.
А рядом, как знак перемирия, стояла вторая — та самая, с розочками. Изольда достала её перед сном и поставила на видное место. Для «странной женщины». Пусть почувствует, что хоть кто-то о ней заботится.
Костя засыпал, когда на телефон пришло уведомление. Письмо по эл.почте.
Отправитель: v. romanovsky@lawyer.ru.
Тема: Внесудебное предложение.
На экране высветился лаконичный текст: «Константин. Есть разговор. Без мамы и без Нины. Завтра, 10:00, кафе на углу. Если не придешь — ход делу о краже будет дан немедленно. Придешь — возможно, договоримся. PS: Я знаю, где вторая серьга».
Костя похолодел. Откуда? Изольда сказала, что спустила её в унитаз. Но Костя-то сдал обе. Виталий блефует? Интересно, с какой целью…