Кукушки . Глава 86
Ночью Манефе приснился удивительный сон, будто бы собралась вся их большая семья в хоровод. Тут и муж её Леонид и Парфений, и Емилия с Егором и все их дети, а в центре Семён с Фешей сидят, любуются ими всеми, рукой машут, улыбаются. И такое тихое счастье вокруг разливается, солнце на небе светится, где-то птицы в кустах рулады выводят. До того хорошо, аж слезы к слезам подступают и видится всё, как в тумане каком. Со слезами и проснулась она, не желая расставаться с приятным сердцу видением.
Чуток полежала, всматриваясь в низкий, покрытый копотью потолок, прислушиваясь к тому, что происходило в доме. Кряхтел от боли на печи дед Семён, в так ему поскуливала тихонько Феша, у той болели сильно ноги, кости словно выворачивало наружу, от того и спала она урывками, тревожно, постанывая во сне от.
На полатях, прижавших друг другу и укрытые старыми полушубками спали дети. Холодно к утру в избе, хоть и топили печь с вечера, но дырявая крыша и земляные полы тепла совсем не держали, от того и жались они друг дружке, как озябшие кутята. Но на полатях всё равно теплее, чем внизу, где спала Манефа и Парфений.
Женщина спустила ноги с лавки, спала она прямо в одежде, уже забыв, когда почивала в одной рубахе. Парфений к тому времени тоже проснулся, возился у печи, складывая в неё дрова. С осени перебрал он печь и трубу, всё, как положено, дым на улицу шёл, а не в дом. Успел и дровишек заготовить, экономили их как могли, иной раз и не топили вовсе, спасались старьем, зарываясь в него, как мыши.
Суетится Манефа, надо затируху заварить из муки, что Парфений осенью на мёд обменял. И надо то всего ничего, одно яйцо да мука. Раньше затируху на мясном бульоне они готовили, да с овощами, а сейчас одна вода. Летом выручала тюря из кусочков хлеба, сухарей или корок, которые крошат в воду квас, простоквашу и молоко, в то что было под рукой. Тяжело Манефе, а не ропщет, тянет ношу, вот и сейчас разбудив, и накормив всех, села она с домочадцами свечи лить на продажу, невелик доход, а всё ж есть.
-А какой я сон нынче видала, -решила расшевелить она квелых детей, у которых затируха нигде не задержалась, а ведь не зря в народе говорят, что голодное брюхо к учению, да и работе глухо, -будто бы собрались мы все вместе на большой праздник во дворе нашего дома за богатым столом.
-И матушка с тятей там были? -перебила её Акилина
-И мой тятя тоже? –вклинился в разговор Степан, тут и младшие дети присоединились, расспрашивают подробности, кто про пряники, а кто и про игрушки, раскраснелись все счастливые, представляют тот стол.
-Все там будут, а на столе еды видимо-невидимо, да разная вся, -рассказывает им Манефа и сама улыбается от своего рассказа, словно тепло от её сна вокруг витает.
-Дедушка, хороший сон тётке Манефе приснился, -спросила Акилина Семёна.
-Самый лучший, -закивал тот головой, а Феша, сидевшая рядом, перекрестилась: «Спаси и сохрани, Господи детей наших. Сохрани под кровом Твоим Святым от стрелы, ножа, меча, яда огня, потопа и от напрасной смерти», -зашептала она.
Лишь Парфений хмурился у печи, знал, как коварна чужбина и как много сил нужно человеку, чтобы найти дорогу домой.
В это же время в избе Тимофея было тепло и сытно, жена его вышивала у окна, дети их резвились в снегу во дворе, нынче справили им всем новые тулупчики и прикупили валенки. Сам хозяин беседовал с деревенским старостой, который неловко мял свою шапку в натруженных руках и с робостью в голосе просил, чтобы мельник, по просьбе общинников снизил плату за помол зерна. Урожай нынче вышел не ахти, а тут ещё Тимофей цену поднял.
-Ты пойми, Тимофей Саввович, людишки голодуют, незнамо как зиму переживут, кто-то и весны из них боле не увидит. Не губи, снизь цену на помол, -молил он, унижаясь перед мельником.
-А с чего мне о людях думать? –рыкнул тот в ответ недовольно, стуча толстыми пальцами по столу.
-Дык в Шороховском дешевше мелют, -не отступал староста.
-Пусть в Шороховское тогда везут своё зерно, раз дешевше тама, а я свою цену держать стану! Не нравится это людишкам, ручные мельницы на, то есть, не оголодают!
-А Егор всегда на уступки шёл, не драл с людей по три шкуры, как ты, - не утерпел гость.
-И хде этот Егорка? Нетути его и след простыл, сгнили, небось, его косточки в земле, как и кости братца его Леонида.
-Вот что скажу я тебе, Тимофей, -староста встал, собираясь уходить, -отольются тебе людские слёзы ишо! Против людей пошёл ты, что ж, так тому и быть, но случись что с тобою, никто из общины тебя не поддержит, так и знай! –громко, так, что Мария у окна вздрогнула, сказал он.
-Да куда вы денетесь? –крикнул ему вслед хозяин дома и от злости жахнул по столу кулаком.
-Не стучал бы ты по столу, Тимоша, -сказала тихо ему жена, опасаясь взрывного характера мужа, -грех это!
-Ты поучи ещё меня! –крикнул он ей со злостью и схватив свою одежду, выскочил из избы вон. Вздохнула Мария, плохи его дела, мельничное дело совсем разваливается, работники на мельницах не задерживаются, ибо скупой Тимофей платил им крохи, да и сами здания требовали уже ремонта. Если раньше кто и уважал мельника, то сейчас люди вслед плюются и оговаривают.
Иным людям чужое добро не впрок, словно сам Бог от людей отворачивается и чинит препятствия, вот и Тимолай, сынок их, в отца пошёл, упрямый да с гонором, а такие завсегда по дороге шишек набьют, ибо не умеют они людей уважать. Женщина вздохнула и продолжила своё занятие, надеясь, что муж никогда не узнает о том, как тайно поддерживала она семью Нохриных продуктами всё это время.
Весна стремительно ворвалась в город Тюмень, но для Емилии время тянулось медленно. Каждое утро она молилась о том, чтобы дороги поскорее подсыхали, но непролазная грязь в самом городе говорила ей об обратном. С мужем она виделась редко, оба они были при деле, а большой дом да в одних женских руках требовал от неё больших усилий. Хорошо, что старшие дети Луки активно ей помогали, да и Константин Андреевич подсоблял.
Поддержанная её травами Мария Ильинична встала с кровати, но была настолько слаба, что помощи от неё ждать не приходилось. Бежали дни, один похожий на другой, а Емилия всё ждала и ждала и наконец-то Онуфрий дал знак, что пора в дорогу.
В этот раз уехала она не тайно, долго кланялась лежавшей на кровати Марии Ильиничне, обняла пустившего слезу Константина Андреевича и полдня утешала детей, особенно младшего, всё никак не хотевшего её отпускать.
Лука был сдержан и хоть не обещал награды за её труды, но всё же не обидел, отсыпал монет.
-Отвезешь земскому старосте вот это письмо, здесь новое решение суда и указан тот, кто виновен. Он должен выделить вам мужиков для сопровождения вас в Кокушки и поимке вора. Боюсь, что свидеться нам с тобой больше не придётся, Емилия Семёновна, не буду скрывать, мечтал я, чтобы муж твой не нашёлся, уж очень ты приглянулась моим детям, -сказал он ошарашенной няньке у ворот, провожая её и добавил, помолчав минуту, - и мне. Но сложилось так как сложилось, так что ступай себе с миром и помни мою доброту.
-Молиться за вас стану, Лука Константинович, и детям своим накажу, храни вас Бог, пусть детки ваши будут здоровенькими, а вы ещё встретите своё счастье! –горячо ответила она ему.
-Твои молитвы да Богу в уши, Емилия Семёновна, езжай с Богом! –он развернулся и зашёл в ворота, оставив её стоять на улице с письмом в руках и пытающейся вытереть одной рукой слёзы с лица.
Успела она и к Елизавете заскочить, уходила от неё с узелком еды, собранной тою ей в дорогу. Но не еду она сейчас везла с собой, везла теплоту сердца и щедрость души человеческой, сопровождающие её по всей дороге.
Поездка летом была не такой, как зимой. Тряско, пыльно, мошка ест, но Емилия, казалось не замечала этого сердце стучало, домой, домой. Остановки на отдых раздражали женщину, приходилось пережидать и затяжные дожди превращавшие дороги в одно сплошное месиво, муж успокаивал, ведь с каждой верстой они приближались к Кокушкам. Это были три долгих месяца и когда показалось Шороховское. Она не выдержала и расплакалась на груди Егора.
Прибыв в село, они рассчитались с ямщиками и попрощались с Онуфрием, который хоть и зазывал их усиленно в гости, но облегченно вздохнул, когда они распрощались, всё же с каторжанами, пусть и бывшими ехать было страшно. Остановились они у родни Егора, той самой, что приветила Емилию в начале пути. На этот раз встретили радушно, затопили баню, чтобы намыть дорогих гостей и даже предложили спать на лавках, а не на полу, но гости привычно устроились именно там. В дороге где только не приходилось им ночевать и в амбарах, сараях и просто под небом, когда засыпали они под телегою.
Раним утором собрались они до старосты, не забыв прихватить с собой заветное письмо. Земская изба находилась в центре села, но сам староста в неё не спешил и появился только к обеду. Ожидание для Емилии было мучительным и только муж с братом были терпеливы, каторга научила их ждать. Староста читать не умел и послал за писарем, которого дома тоже не оказалось, стали ждать его, а когда тот появился, наконец-то выдохнули. В избу их не пустили, и они переминались под окнами, ожидая, когда писарь по слогам прочтет письмо от секретаря. После вышел озабоченный староста, писарь куда-то побежал по его поручению, а он сказал просильцам:
-Завтрева с утра наготове будьте, поедем в Кокушки вора имать, да после повезём его в Тюмень.
-Да кто вор - то? –не выдержала Емилия.
-А вот этого вам знать не положено! –отрезал староста, -сказано вам ждите утра, вот и не трепыхайтесь! Шагайте отсюда, заедем поутру, эх, грехи наши тяжкие, как не вовремя всё это, работы в полях невпроворот, а я с вашим вором канителиться стану! Идите! Кому сказал!
-Идёмте, -Емилия взяла брата и мужа под руки, уводя их от избы, -гостинчика бы какого добыть родным, лавка имеется недалеко, глянуть надо.
Акилина посмотрела на степь, тонкое марево струилось над ней, поднимаясь в небо. Стояла невыносимая жара и стадо, которое она пасла вместе со Степаном спасалось от неё в прибрежных кустах. Хоть и ругались хозяева за то, что сбавили их коровы в удоях, но мучить животных под палящим солнцем детям совсем не хотелось, да и не ели они траву в такую жару на иссохшей степи. Зато здесь, в тенечке, переждав её, бросались на сушь с новой силой.
-Как думаешь, Степан, где Бог живёт? –спросила Акилина своего напарника, вглядываясь в блеклое небо и пытаясь найти на нём хоть одно облачко.
-Знамо дело где, там, -мальчик, наблюдавший за муравьями, тащившими листик к своему муравейник, показал рукой на небо, - в раю, -добавил он.
-А бабушка Феша говорит, что Бог живёт в каждом сердце верующего человека.
-Может и так, а кто это там? –мальчишка вскочил, показывая на дорогу, ведущую вдоль реки. По ней пылили несколько телег, но людей пока опознать не представляло возможным.
-Ох, и влетит нам, Акилинка от людей, когда увидят, что мы опять коров в кусты загнали! –обеспокоенно сказал он, вглядываясь в приближающиеся телеги.
-Что же делать? –растерялась та, переводя взгляд то на мальчика, то на стадо, -выгонять станем? –спросила она.
-А, семь бед один ответ, -махнул рукой мальчишка, -да и не успеем мы, гляди они совсем близко. Вскоре мимо них проехала первая телега с незнакомыми мужиками, следом ещё одна, а вот на третьей...
-Тятя, -закричал пронзительно мальчишка и побежал к спрыгнувшему с неё мужику, падая перед ним на колени и обнимая его колени. Акилина заметалась по степи, не понимая, что происходит, но когда телега остановилась и с неё сошла женщина, услышала знакомый голос, вызвавший мурашки на коже девочки:
-Донюшка, -позвала она её и Акилина тут же его узнала. Как испуганный суслик стояла она не в силах сдвинуться с места, пока мать не подбежала к ней и не обняла. Только тогда девочка громко разревелась, хватаясь за Емилию ручонками, не веря, что видит её перед собой.
-Доченька моя, голубка моя, детонька ненаглядная – приговаривала она, осыпая лицо дочери бесконечными поцелуями –, а, выросла –то как, отец, -позвала она Егора, чего стоишь? Акилина - это тятя твой, не бойся подойди к нему, детонька. Стояли обнявшись три человека, руки не могли разнять, смаргивал слёзы с глаз Леонид, прижимая к себе сына.
-Долго станете миловаться? –прервал их один из мужиков, -ехать в деревню надобно, нам ещё назад возвращаться, -сказал он сердито.
-Детонька, все ли живы-здоровы у нас? –быстро спросила Емилию дочь, та кивнула в ответ, -оставайтесь со Степаном у коров, да не плачь, милая, вечером свидимся дома я ждать вас стану, гостинчики привезла, -торопливо говорила она дочери, пытаясь успеть за начавшими движение телегами.
-Только мы теперича в старой избе дядьки Тимофея живем! –крикнула ей вслед девочка, вытирая грязные дорожки от слёз со своих щёк и побежав за ними
-А в нашей избе кто? –спросил её отец.
-Так дядька Тимофей и живет! –успела сказать Акилина, прежде чем телеги скрылись с глаз.
-Не реви, Акилинка, -сказал ей Степан, не замечая собственных грязных щёк, -теперича всё станет по-другому, тятя домой вернулся!