КУКУШКИ. Глава 87
Улицы Кокушек были пусты, хотя чему удивляться, люди в полях, а ребятишки да старики в избах скрываются от палящего солнца за закрытыми ставнями. Даже собаки отсиживаются под амбарами, боясь высунуть нос наружу. От того, телеги, поднимающие дорожную пыль никто и видел, разве что кошка какая любопытная, проводила взглядом, да и дальше спать на завалинке улеглась, этим животинам, жара что мать родная.
Емилия не понимала куда они едут ведь староста так и не сказал им, чьё имя было в письме Луки, поэтому даже чуточку напряглась, когда они проехали через деревню и двинулись к мельницам, когда-то принадлежавшим их семье.
-Почему мы едем туда? Неужели тятя причастен к воровству? Или кто-то из работников? –её мысли путались и скакали, как блохи на собаке. Она вопросительно посмотрела на Егора и видимо все её сомнения были написаны на лице, потому что он ободряюще улыбнулся и рукою показал на приближающиеся мельницы.
За время их отсутствия они значительно обветшали и место вокруг них выглядело неухоженным: заросли травы позади них, вытопная земля перед ними. При Егоре здесь царила чистота и порядок, сам он всегда начинал день в чистой одежде и работников тому приучил. Для прибывших на помол людей был выделен закуток с крышей, где всегда стояла свежая вода.
Телеги подъехали к мельницам, сердце Емилии бешено билось в груди, она надеялась увидеть кого-нибудь из родных. Но навстречу им вышел угрюмый Тимофей, давешний друг мужа, в сопровождении двух кокушенцев, которые спустившись уселись в тенечке, ожидая приказаний хозяина.
-Чего надобно? –недобро спросил он прибывших, не разглядев в поднявшейся пыли Емилию, Леонида и Егора, -не мелю нынче, -буркнул он, поворачиваясь к приехавшим спиной.
-И ездють и ездють, словно ветер какой есть! Жара какой день стоит, а им всё неймётся! –бурчал он, поднимаясь по узким ступеням. Даже его спина выражала недовольство, а толстую хребтину не могла прикрыть и грязная рубаха.
-Задержался бы ты, чуток, Тимофей Саввович, дело есть, - позвал его вслед староста, разминающий ноги у телеги.
-А сюда без дела не заходют, говори живее, чего хотел? - Тимофей спустился и не чувствуя опасности подошёл к старосте.
-Ломайте его мужики! –скомандовал он всё ещё сидевшим на телеге спутникам, но те прошеперились, а Тимофей дураком не был и сориентировавшись в том, что происходит попытался убежать. Но ему не дали этого сделать Егор и Леонид, первый ловко подставил босую ногу, об которую Тимофей запнулся, а второй прыгнул сверху, не давая тому встать.
Тут и спутники их подоспели с веревками, которыми прикрутили руки к телу Тимофея, да так, чтобы и пошевелиться он не смел. На ноги надели что-то навроде пут. Мельник извивался, ругался, плевался в сторону прибывших, а когда узнал Егора и Леонида и вовсе завыл от досады и злости.
-Вы! –выплюнул он их имена, -что не сгинули на каторге своей?
-Мы-то нет, а ты, Тимоха отправишься туда навеки вечные, там таких упитанных шибко любят, - невесело рассмеялись они в ответ.
-Да за что? Ну поднял я цену на помол, да за это разве ж заарестовывают?
-А вот тут у нас, -сказал земский староста, похлопывая себя по груди, где под рубахой лежало письмо Луки, -бумага интересная имеется, в которой черным по белому написано, что украден был табун по твоей указке Стешкой и её мужиком и тобою же угнан и продан.
-Враньё! Ничего ни Стешка ни пастух её сказать не могли, да и не скажут уже, истлели их косточки в болоте! – в злости Тимофей и сам не заметил, как проговорился, но было уже поздно.
-Ты Тимофей Саввович, когда Стешку со своего двора прочь погнал, та ко мне явилась, да и рассказала всё хотела, чтобы я наказал тебя. А мне –то что? Воры найдены да в Тюмень отправлены, моё дело маленькое, скажут-сделаем. Но показания я сии с писарем записали да с оказией в Тюмень отправили куда следовало.
Думал я, если затеряется письмишко-среди бумаг, так и ладно, а может кто и обратит внимание на моё донесение, да донесет до кого нужно. Вот оно и лежало там среди бумаг. Когда Емилия Семёновна к секретарю пришла тот проверять стал все бумаги-то и нашёл мою цыдульку и ход дал делу-то. Вот-так –то, Тимофей Саввович, как говорится не рой другому яму, сам в неё попадешь. Что ж, мужики, пора нам прощаться, - сказал он, обращаясь к Леониду и Егору, - до деревни рукой подать, дойдёте, а мы чутка отдохнули, пора обратный путь двигать.
-А с мельницами что ж? -спросил его Егор.
-А это как общество решит, коли вернет-ваше будет, коли нет-обращайтесь, -сказал он, давая знак рукою своим мужикам выдвигаться.
-Не видать вам ни мельниц, ни дома вашего, не пасеки! Всё! Всё моё! Гришка, Мишка, -вдруг закричал Тимофей своим работникам, сидевшим в тени мельницы, -чего расселись пустоголовые! Хватайте вилы, да собак спускайте, ослобоните меня! Но те так и остались сидеть, словно прибитые увиденным, столько новостей свалилось на них, что они даже шевельнуться боялись.
-Какая же ты гнида! –не выдержала и ругнулась Емилия, -говори, сученыш, куды наших подевал?!
-В моей избе обретаются, -успел сказать Тимофей прежде чем ему заткнули рот кляпом, -родительской. Попрощавшись со старостой и забрав свою поклажу из телеги, они двинулись в сторону деревни.
Феша с утра занемогла, жара добралась и до неё и она, обессиленная ею лежала на лавке, постанывая от боли. Давно уже смирилась она с тем, что не слушается больше её тело, лишь ноет и болит, остро реагируя на погоду. Обеспокоенный Семён сидел рядом с ней, предлагая то кваску, то холодной воды, периодически обтирая её лицо мокрой тряпкой.
-Ой, худо мне, Семёнушка, -хриплым голосом сказала она, - знать-то смертонька моя пришла! Ты уж поживи покуда, как уйду, Манефе тяжело с ребятишками одной будет, пускай подрастут ещё чутка.
-Завела волынку свою, -бункнул отчаянно трусивший Семён, боявшийся даже мысли о том, что жена может покинуть его, -Парфений ещё имеется, подмогёт ежели чего. А ты мысли эти оставь, на-ко, взварчика хлебни, сразу легче станет.
Были в избе они одни, старшие внуки и внучки кто где: коров пасут, в няньках. Младшие на соседней улице играются, чтобы Феше не докучать, а Манефа и Парфений в поле, хоть у худая у них сейчас покосы, а косить надобно, глядишь и сена продадут, к зиме дров купят.
-Дыху не хватает мне, Сёмушка, -прохрипела Феша, -на воздух хочу, на травушку-муравушку. Попрошу матушку землю принять меня, мочи никакой нет, как болит всё!
-Пекло там нынче, тут полегче, в избе-то, -возразил он.
-Помоги подняться, -неугомонная Феша всё равно рвалась на улицу, чудилось ей, что прохладная земля охладит жар, уймёт боль.
-Идём тогда нето, -Семён подхватил жену и тяжело шагая, шатаясь выбрались они на крыльцо. Яркое солнце полоснуло по глазам так, что выбило слёзы, сквозь которые он с удивлением увидел три фигуры у крыльца. Он моргнул, пытаясь избавиться от слезной дымки в глазах, фигуры не исчезли, он протер тогда глаза ладонью и только тогда увидел тех, кого не чаял уже увидеть. Феша не видела никого в последнее время её зрение сильно просело, а здесь ещё боль и слёзы от солнца.
-Голубка моя, -сказал ей Семён и чуткая ко всем оттенкам его голоса Феша сразу услышала что-то в его голосе.
-Что там? –взволнованно спросила она, выставив перед собой руки и замерла, когда они наткнулись на чью-то склоненную перед ней голову. Ощупывая её своими культяпками, гладя по бородатым щекам, по которым бежали слезы она вдруг вскрикнула: «Лёнечка» и поддерживаемая мужем упала сыну на грудь. Руки продолжали гладить его плечи, спину, потом она обняла его, крепко прижавшись.
-Лёнечка, сыночек, вернулся, -шептали её губы и слезы, скатываясь со щек быстро напитали собой узел платка под подбородком. Емилия подошла к брату со стороны спины и начала целовать сквозь рукав сарафана слабые руки матери.
-Емилия, -Феша совсем обессилила от слёз и начала обваливаться, но Леонид её подхватил и бережно перенес на руках в тень от избы, где усадил на пень, на котором рубили головы курицам.
-Деточки мои, вернулись, -всхлипывала Феша, -Сёмушка, ты слышишь, они вернулись!
Так и сидели они, Феша на пне, у ног её Леонид и Емилия, положившая голову на колени матери. Семён растеряно переступал с босой ноги на ногу, а Егор с болью смотрел на покосившийся домишко, в котором жила сейчас его семья.
Как только телеги скрылись из вида зареванная Акилина сказала Степану:
-Тетка Манефа не знает, что отец твой вернулся, вот радости- то у неё будет!
-Так она только вечером, как солнце сядет в деревне появится, они с дядькой Парфением на дальних укосах, -ответил он ей.
-Эх, что же делать?! –отчаянно выкрикнула девочка, настолько наполненная радостью, что ею хотелось делиться с другими.
- Беги к матери-то, -предложила она, -беги скорее, скажи, что тятя в Кокушках! –сказала Акилина.
-А коровы что ж? Разве одна ты справишься?
-А, они ещё долго в кустах лежать станут, ты успеешь вернуться! Ты знаешь, что? Ты вдоль Бешкильки бежи, так быстрее будет!
-Смотри тут в оба глаза, не то нам за стадо головы не сносить! –предупредил её Степан, рванув по узкой тропинке, протоптанной тысячами ног в степи, к матери.
Манефа вытирала пот с лица, когда заметила вдалеке, на том берегу реки, маленькую фигурку что-то кричащую и машущую руками.
-Гляди, -окликнула она Парфения, -будто бежит кто к нам, -сказала она ему, показывая на приближающуюся фигурку.
-Кабыть случилось что в Кокушках? –обеспокоенно ответил он ей, прекращая работать. Оба они внимательно следили, как мальчишка, а это был определено мальчик в портках приближается к ним. Манефа быстро признала в нём Степана и испуганно прижала руки к груди, предполагая самое страшное: дети, старики, пожар.
Не выдержав собственного страха, она, бросив литовку, которой окашивала овраг, бросилась навстречу сыну и когда они достигли друг друга с трудом услыхала из-за стучащей крови в ушах его слова:
-Мамка, тятя вернулся! Не веря сыну, она растеряно оглянулась на подбежавшего к ним Парфения и спросила его жалобно:
-Чой-то, Парфений, я не пойму ничего.
-Повтори, что сказал, -приказал тот, тяжело дыша после бега и Степан, хриплым голосом из-за пересохшего рта сказал:
-Тятя вернулся! Всхлипнув, Манефа, сорвав с головы платок побежала в сторону деревни, за ней Парфений, крикнувший на ходу Степану, чтобы тот подобрал инструмент.
Манефа бежала, задыхалась, падая, запинаясь о высохшую траву, не замечая, как пыль оседает на её сарафане и щеках. Поднимаемая Парфением вставала и снова бежала, не видя ничего вокруг, не чувствуя палящего солнца, колючек, впивавшихся в её босые ноги, ведь лапти она потеряла, когда падала.
Возле избы, в которой они жили давно не было ни ворот, ни забора, поэтому она сразу увидела всех: и счастливую Фешу и заплаканную Емилию с мужем и его, которого столь долго ждала, за которого молилась, верила и надеялась. Она заставила себя остановиться, чтобы восстановить дыхание и утереть мокрое лицо, но какое там, тут же повисла на шее мужа, заливая его рубаху слезами. Леонид поверх её головы увидел подошедшего Парфения, который сильно отстал от Манефы и шепнул ему «Благодарю» одними губами, но тот всё понял без слов.
Тут же подтянулись младшие дети обеих семей и слёзы начались по новой, но это были лёгкие, радостные слезы людей, которые наконец-то опять все были вместе. К вечеру большая семья собралась вся вместе, в маленькой избушке совершенно не было места, но разве это важно, когда близкие рядом?
Вот уж розданы все гостинцы и уложены на полати спать дети, угомонилась на печи Феша, уставшая от слёз и прикемарил рядом с ней Семён, а Емилии, Егору, Леониду и Парфению всё не спится, от того и вышли они в жаркую ночь, чтобы решить жить как жить дальше и как вернуть себе утраченное.
-Будем собирать сельский сход, -рубанул Леонид, -без его решения ничего не вернуть, а ежели общество против нас пойдёт значит уедем отсюда!
-Куда? –спросила его Емилия, испуганная его решимостью, -у нас детей мал-мала, разве сможем мы где-то ещё прижиться? А как же могилы наших родных? Нет, я не согласна! Наше, принадлежит нам по праву! А коли нет, сызнова всё начнём, да лучше прежнего!
-В вашем доме сам Тимофей жил, там сейчас Мария с детьми, а родительский пустовал, он за избой и не смотрел совсем, да и наш дом на пасеке растащен добрыми людишками. Правильно ты говоришь, всё сызнова начать придётся, от того и думно, здесь оставаться али в какое иное место идти.
Утром совета спросим у родителей, а сейчас мы с Ленечкой спать пойдём, я нам место за избой устроила всё равно в ней не уснуть, -Манефа подхватила мужа под руку и увела его в темноту, следом ушли Емилия и Егор и только Парфений долго сидел на крыльце, думая о том, как коварна и непредсказуема бывает жизнь.
Продолжение следует...