«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 19
– Пойдем в машину, там тепло, – говорит Володя после сухого, традиционного «Привет». Его дыхание клубится белым паром.
Соглашаюсь молчаливым кивком. Хотя где-то в глубине понимаю: переговоры, особенно такие, лучше вести на нейтральной территории. Но не в такой мороз, не на ветру, который режет кожу, а я, как всегда не послушав маму, оделась слишком легко, чтобы пробыть здесь хотя бы еще пять минут. Если слягу с высокой температурой, кто обо мне позаботится? А главное – о Даше? Снова родителей напрягать? Как-то это уж чересчур.
Садимся в салон, пахнущий одеколоном и ароматизатором с лимонным запахом, который раньше казался уютным. Володя включает печку на полную, и меня обдувает поток горячего, сухого воздуха. Он дует и по ногам, что особенно приятно, ведь я в легкомысленном порыве не надела колготки под джинсы, рассчитывая лишь перекинуться парой фраз и поскорее, еще до того, как окоченею, вернуться домой. Глупость, которая теперь подчёркивает мою уязвимость: слишком много думаю о Даше, забывая о себе. «Вот прямо как настоящая мать», – приходит мысль, которую отгоняю.
– Слушаю тебя внимательно, Володя, что ты хотел сказать? – начинаю первая, упираясь спиной в тёплую кожу сиденья, – работает подогрев. Понимаю, звучит не слишком-то любезно, даже резко. Где-то внутри крошечная, испуганная кошечка начинает скрести когтистой лапкой по душевному покою. Мол, что же ты, Мария, делаешь? Зачем себя так ведёшь? Ведь перед тобой человек, который, как ты думала, любит. Волнуется, заботится, переживает за тебя. Да и ты сама ещё вчера испытывала к нему те же тёплые чувства.
Но я не пойду у них на поводу. Во-первых, у меня есть гордость, стальной стержень, который сейчас и держит спину прямо. Во-вторых, у меня есть ещё и чувство долга, которое перевешивает всё остальное.
– Я хотел тебя попросить… Чтобы ты рассказала, как у вас там дела с Дашей, – Володя явно робеет, говоря это, его голос звучит глухо, он смотрит на руль. Но по крайней мере не талдычит своё заезженное «отведи её в полицию и забудь». Видно, хочет вникнуть в ситуацию, чтобы… вероятно, помочь? Или чтобы найти новые аргументы против?
Рассказываю неторопливо, обстоятельно, опуская лишь самые острые, болезненные для себя моменты. О том, кем на самом деле оказалась эта «потеряшка» Даша, кто её папа, каков масштаб его влияния. Как я ходила в банк и с холодным ужасом узнала, что на счету этой семилетней девочки лежит сумма, которая настолько велика, что я даже представить не могу, что на нее можно купить, а главное – как эти деньги там оказались, зачем?! Как пыталась, следуя букве закона и голосу совести, вернуть её в семью, но наткнулась на высокие стены и равнодушных охранников. Как летала к её тёте в туманную Англию, надеясь найти лазейку, родственную теплоту, но вернулась с пустыми руками и ещё более тяжёлым сердцем.
Володя слушал и молчал. Но я заметила краем глаза: лицо его постепенно становилось всё более хмурым, брови насупились, сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую, неодобрительную полоску. Он положил крупные руки на руль и то сжимал кожаную оплётку так, что она принималась жалобно хрустеть, то отпускал её, оставляя на коже глубокие следы пальцев.
– Вот и всё. Завтра я продолжу свои поиски, – сказала я, поставив точку в повествовании, и замолчала, ожидая реакции своего собеседника. Надеясь? Боясь? У меня возникло сразу несколько чувств.
– Теперь мне всё понятно, – сказал Володя медленно, разделяя слова, будто выкладывая их на стол между нами. – Дочь олигарха, значит. Ну, конечно! – в его голосе прозвучала горькая, едкая ирония. – Как я мог сразу не догадаться!
– Догадаться о чём? – спросила я тихо, чувствуя, как внутри всё начинает медленно и верно закипать.
– Для чего ты так отчаянно стараешься с этой девчонкой. Почему не отдаёшь её куда следует, почему ввязываешься в такие риски, – его голос стал жестче.
– Не поняла? Повтори, пожалуйста, яснее, – мне этот тон не нравился.
– Узнала, что она дочь олигарха, и решила на этом крупно заработать, вот что! – выпалил Володя. Он упорно не смотрел на меня. Уставился в лобовое стекло, за которым в жёлтом, неестественном свете уличного фонаря медленно и бесцельно падал редкий снег, словно не решаясь коснуться земли.
В салоне воцарилась тишина. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Не гнев пришёл первым, а почти что недоумение, чувство абсурда сказанного.
– Ты с ума сошёл? – спросила я наконец, изо всех сил стараясь сохранить в голосе ровные, холодные рамки спокойствия, хотя пальцы уже впились в край сиденья. – Ты правда думаешь, что мной, всем, что я делала эти недели, руководит меркантильное желание нажиться на чужом, потерявшемся ребёнке? Ну и какое мне дело до того, что она дочь олигарха! Я же, когда её спасала…
– Да, – отрезал Володя, и я увидела, как у него напряглись и заиграли желваки на скулах. – Да, я так думаю! А ещё ты наверняка теперь надеешься подластиться к нему, к этому папаше, когда объявится, чтобы… – он запнулся, будто и сам слегка испугался того, что сейчас сорвётся.
– Ну-ну? Чтобы что? – спросила я, сузив глаза до щелочек. Мне весь этот диалог и его подоплёка уже категорически, до физической тошноты, перестали нравиться. Мы скатывались в какую-то грязную, пошлую мелодраму, которую я не писала и играть в которую не собиралась.
– Чтобы стать его любовницей, вот что! – эти слова Володя выкрикнул, почти бросил мне в лицо, резко повернув голову. Его красивые, знакомые до каждой реснички глаза, в которые я столько раз смотрела прежде с любовью, нежностью и тихой надеждой на простое женское счастье, теперь потемнели, стали чужими, полными подозрительности и озлобленности.
В салоне стало душно. Тёплый воздух из дефлекторов превратился в удушливый газ. Я больше не могла здесь находиться ни секунды.
– Когда-нибудь ты сильно пожалеешь, что сказал такое, – произнесла я тихо, чётко, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал ту бурю обиды, стыда и разочарования, что поднялась внутри, грозя выплеснуться наружу потоком слёз. Резко открыла дверь. Ледяной воздух ударил в лицо, охватил со всех сторон, словно вырвав из горячего ада в чистую, стерильную морозную пустоту.
Я вышла и закрыла дверцу. Не захлопнула со всей силы, хотя каждая клетка тела требовала этого жеста, – громкого, ясного аккорда. Сделала это аккуратно, почти бережно. Техника не виновата, что ей управляет такой, как лишь теперь с ужасной ясностью выяснилось, недалёкий, подозрительный… Да что там скрывать! Ограниченный, мелкий ревнивец, который не смог разглядеть в моих поступках ничего, кроме собственных страхов и самого примитивного, низкого расчета.
Вернулась домой. На кухне наливаю себе чаю, но ни капли отпить не получается: чашка трясётся в руках. Роняю в воду молчаливые (чтобы родителей не разбудить и Дашу) слёзы, стараясь понять: как можно было Володе так подумать обо мне? То есть я, конечно, немного виновата в том, что не сразу ему всё рассказала. Но хотела просто порадовать. Потом, когда всё закончится. Чтобы гордился мной. А он вместо того, чтобы поддержать, подсчитал алчной похотливой бабёнкой.
Входит мама. Услышала-таки! Я стараюсь на неё не смотреть, чтобы не догадалась. Но материнское сердце вещее, знаю. Ей стоит на меня лишь взгляд бросить, и сразу всё понимает.
– Из-за чего поругались? Нет, не говори. Сама скажу. Из-за Даши.
Молча киваю.
– Ты ему рассказала, чья Даша дочь?
Снова кивок.
– И он стал тебя ругать. Мол, зачем влезла в это опасное дело, можешь пострадать…
– Нет.
– А что же?
– Решил, что я из-за денег стараюсь и чтобы стать любовницей олигарха, – говорю обиженным голосом маленькой девочки.
Мама подходит, обнимает, прижимает мою голову к своей груди и, гладя по волосам, шепчет:
– Ну-ну, не плачь, Марусенька. Всё образуется. Если твой Володя не балбес совсем, то со временем поймет. Попросит ещё прощения.
– А я его не прощу!
– Да-да, конечно, не простишь, – приговаривает мама, продолжая гладить меня чуть шершавой теплой ладонью. Чувствую в её голосе иронию. Понимаю: она права. Если Володя придет… нет, если приползет на коленях с букетом роз в сто штук, то прощу. Ой, нет, не сто. Это четная цифра. Сто пять!
Успокоив меня, мама уходит, а допиваю чай и иду в свою комнату. Там спит Даша, смотрит свои счастливые детские сны. Ложусь рядом и отключаюсь.
Утром, сразу после завтрака, сообщаю своим (Даша уже почти стала членом нашей маленькой семьи), что мне нужно по делам.
– Поедешь искать моего папу? – спрашивает девочка.
– Ты вспомнила его? – радостно поворачиваюсь к ней.
– Нет, я просто так подумала, – отвечает умный ребёнок.
– Да, постараюсь. Если получится, – говорю ей.
У меня теперь благодаря Елизавете Воронцовой есть телефон и адрес. Сначала звоню. И сразу – «абонент не отвечает или временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже». Это когда? Через неделю, год? Нет у меня столько времени.
Вернувшись в кухню, застаю родителей за привычным утренним ритуалом. Папа дочитывает газету, мама моет чашки. Они оба смотрят на меня – вопросительно, без слов.
– Ну что, звонила? – первым нарушает молчание отец, откладывая чтение (до сих пор не понимаю, где он берёт эту древность, выписывает, наверное, или на почте покупает). Его спокойный, рассудительный тон действует отрезвляюще.
– Звонила. Недоступен, – мои слова звучат глухо, отскакивая от кафеля. – Значит, нужно ехать.
Наступает пауза. Мама вытирает руки полотенцем, медленно, тщательно, будто выигрывает время.
– Поедешь к нему домой? К этому… человеку? – её голос дрогнул на слове «человек». Она подошла и села напротив, пристально глядя мне в лицо. – Маруся, ты подумала? Ты знаешь, что там может быть? У него же охрана, высокие заборы… и нрав, как ты сама говорила, непростой. Могут и не пустить. А могут и… хуже. Принять за шпионку или шантажистку.
– Я знаю, мам. Всё это прокрутила в голове тысячу раз, – говорю, обводя взглядом их родные, полные тревоги лица. – Но что мне остаётся? Ждать, пока он сам соизволит ответить? А что Даша? Она уже спрашивает про папу, значит ждёт. Я не могу просто сидеть и смотреть, как она живёт в этом подвешенном состоянии. И… – делаю глубокий вдох. – И я боюсь, что если ничего не сделаю, её у меня просто заберут. Без разговоров. А после вчерашнего… с Володей… – голос срывается. – Мне нужно действовать. Хоть что-то делать. Иначе сойду с ума.
Отец вздыхает, проводит рукой по лысеющей голове.
– Дочь, логика-то в твоих словах есть. Нельзя тянуть. Но лезть на рожон, одной, без всякой защиты – это безрассудство.
Он помолчал, обдумывая.
– Ты взяла документы на девочку? Все бумаги, что у тебя есть? Не копии, а оригиналы?
– Есть номер его помощника, секретаря?
– Да. Думала позвонить, если в дом не пустят.
– Правильно. Объясни спокойно и чётко: у тебя находится дочь Воронцова, ты пытаешься связаться по вопросу её возвращения. Говори только о ребёнке. Никаких намёков на… на что-то ещё, – отец многозначительно посмотрел на меня. – И главное – сразу обозначь место. Ты у ворот. Ты здесь и сейчас. Так у них меньше шансов просто отмахнуться.
Мама взяла меня за руку.
– И ты не спорь с охраной. Никаких сцен. Ты приехала по делу, и всё. Если скажут «ждите» – жди. Если скажут «уезжайте»… – она сжала мои пальцы. – Обещай, что подумаешь, прежде чем лезть напролом. Обещай мне.
Смотрю в её глаза, полные такого страха за меня, что сердце сжимается.
– Обещаю, мам. Буду осторожной, как дипломат на переговорах.
– Смотри у меня, – хмыкнул папа, но в его глазах я увидела одобрение. – Дипломатом тебе, конечно, уже не стать… но попробовать стоит. Всё-таки у тебя на руках самый главный козырь – его ребёнок.
Они проводили меня до прихожей, помогли собраться. Мама сунула в карман шоколадку («На всякий случай, для энергии»), папа молча потрепал по плечу. В их молчаливой поддержке была целая вселенная силы. Я вышла из дома, чувствуя не столько страх, сколько холодную, сосредоточенную решимость. У меня есть адрес и абсолютная правота. А ещё – люди, которые ждут дома и верят.