«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 18
Сразу из аэропорта, не заезжая никуда, еду к родителям, – соскучилась по Дашуне, сил нет, просто физически ощущаю, как тянет туда, в тот причал спокойствия. Ловлю себя на мысли, которая всплывает всё чаще и обретает форму не абстрактной идеи, а плотного, тёплого комка в груди: стала её воспринимать почти как родную дочь. Уже не гостью, не временную ответственность, а свою.
Это осознание одновременно греет и пугает до дрожи. Но тут же включается холодный, рациональный голос где-то в глубине мозга: лучше так все-таки не делать, нельзя, опасно. Она чужой ребенок, а не мой приёмный, у неё есть своя судьба и, как минимум, родной отец. К тому же папа у неё человек очень непростой, а входящий в число богатейших людей страны, и мне, когда Даша окажется снова дома, не светит ее увидеть больше никогда: охрана на пушечный выстрел не подпустит.
Мне даже кажется, что зря я ввязалась в эту историю. Следовало поступить, как Володя сказал: позвонить в полицию, всё объяснить и забыть о существовании Дарьи Воронцовой. Хотя чего уж тут! Ввязалась давно, прочно и, кажется, безвозвратно. Всё благодаря этой очаровательной крохе с её доверчивыми глазами, смехом, который звенит, как колокольчик, и разбивает все внутренние защиты. Я заварила такую кашу вместе с этой маленькой, хрупкой потеряшкой, что теперь самим, втроём, а может, и вчетвером, учитывая моих родителей, расхлёбывать. И конца-края этому процессу не видно, только новые узлы и осложнения.
Во время пути, пока мчусь в такси по ночной, заснеженной Москве, где огни размазываются в длинные жёлтые полосы, я нервно, почти на автомате проверяю мессенджер. Экран смартфона холодно светится в полутьме салона. Володя упорно молчит. Его аватарка – тот самый снимок с моря, где он смеётся, – выглядит теперь какой-то насмешкой. Статус «онлайн» мерцает и гаснет, он явно в сети, видит мои последние сообщения, но ответа нет. Тишина.
Странный, непривычно ледяной какой-то. Впервые за два года близкого, почти ежедневного общения, сотен смешных переписок, разговоров до рассвета и пожеланий доброго утра он так себя ведёт – отстранённо и молчаливо. Это не похоже на занятость, напоминает демонстрацию. Не понимаю, не могу понять, что я сделала не так. Ну, не хочу отдавать Дашу, не хочу рвать эту тонкую, но прочную ниточку, что связала нас. То есть хочу, потому что так должно быть, так правильно, но чтобы всё было идеально, мягко, без единой царапины на её детской душе и, признаюсь про себя, на моей тоже. Неужели это так трудно осознать взрослому, здравомыслящему мужчине? Или для него всё делится только на чёрное и белое?
Даша, услышав мой голос в прихожей, когда я только сбросила сумку и ещё не успела снять куртку, выбегает из комнаты стремительно, как маленький вихрь. Подбежав и подпрыгнув, бросается мне на шею, обвивает тонкими, но удивительно цепкими ручонками и прижимается что есть сил, впиваясь щекой в холодную ткань моей куртки.
У меня аж дыхание перехватывает, мир на секунду уплывает в сторону. Но не от её объятий, а от нахлынувшего, запретного, всесокрушающего чувства, которое поднимается из самой глубины, сметая все разумные доводы. «Словно родная дочь меня встретила», – проносится в голове ослепительной и опасной вспышкой, и слезы сами собой, предательски горячие, набегают на ресницы, застилая видение. Краем глаза, сквозь эту влажную пелену, вижу: мама, стоящая в дверях кухни и глядящая на эту картину, тоже расчувствовалась, губы её дрогнули, и она быстро, будто стыдясь, смахивает солёные капельки уголком накрахмаленного фартука. Рядом с ней отец, и его взгляд тоже против воли становится мягким.
Отпускаю Дашуню, стараясь отдышаться, и потом она целый час, не умолкая, взахлёб, перебивая саму себя, мне рассказывает о том, чем занималась «у бабушки и дедушки». Оказывается, не только в планшете сидела, моя умница. Они с бабой Леной пекли пирог с капустой и мясом, и она сама, с важным видом, защипывала края, потом с дедой Пашей ходили на ёлочный базар, выбирали самую пушистую зимнюю красавицу, долго спорили о верхушке, а после она одна, на цыпочках, под тихую музыку по радио, наряжала ёлочку в гостиной, развешивая шары с сосредоточенностью юного художника.
«Пойдем, покажу, как красиво получилось!» – и её маленькая, тёплая ладонь уверенно и властно ложится в мою, потянув за собой. Там, в полутьме гостиной, освещённой только гирляндой, Даша ещё минут десять, показывая пальчиком, рассказывала, как вырезала из бумаги причудливые ажурные снежинки и ангелочков с кривыми крылышками, как вешала их на тонких ниточках, и как они крутятся, если на них подуть.
Я слушаю её звонкий, счастливый голос, смотрю на горящие от восторга глаза, отражающие разноцветные огоньки, и у меня снова, с новой, ещё более мощной силой, возникает это странное, сладкое и одновременно мучительно тревожное ощущение полной, абсолютной принадлежности. Будто я и правда мама этой девочки, просто уезжала в долгую, сложную командировку, а теперь вот вернулась в свою настоящую жизнь и с жадностью, с болью от упущенного времени ловлю каждое слово, каждую интонацию маленькой дочки. И эта картинка настолько яркая, настолько отчётливая, что реальность с попыткой выяснить, почему Даша зимой оказалась на улице, охрана её отца не признает наследницу многомиллиардного состояния, банкир Диркс боится позвонить своему начальнику, – отходит на задний план.
В этот вечер мы, не сговариваясь, остаёмся с Дашей у моих родителей, откладывая возвращение в мою пустую, бездетную квартиру. Хочется продлить это состояние, провести время в этом тёплом, пахнущем пирогом и хвоей, безопасном кругу семьи, где все роли ясны и никаких объяснений не требуется.
Часы на стене, старинные, с маятником, произведённые в 1965 году Орловским часовым заводом, тикают убаюкивающе, отмеряя время покоя. Стрелки показывают половину одиннадцатого вечера, когда мой телефон, лежащий на журнальном столике рядом с чашкой остывшего чая, вдруг играет ту самую приятную, нежную, немного грустную фортепианную мелодию. Я установила её специально, чтобы из всех звонков сразу, с первого же аккорда, без тени сомнения узнавать один-единственный контакт: Володю. Хотя на него и обижена, внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок тревоги, и всё-таки беру трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно, спокойно и нейтрально, будто разговариваю с коллегой.
– Привет.
– Привет, Маша, – его голос глуховат, ровный, без привычной бархатной теплоты, без той задорной нотки, что обычно была в начале разговора.
«Ага, значит вот так. Всё по форме. Не Маня или Манечка, не ласковое Маруся даже, а строгая, отстранённая, официальная «Маша». Ну, хорошо. Что ж, будем играть в серьезность и холодную вежливость, раз ему так надо», – думаю, пока слушаю голос своего, казалось бы, близкого человека, и пальцы непроизвольно сжимают край стола. Такая отстранённость заставляет меня нервничать.
– Слушаю, – произношу в ответ коротко, одним словом. Вроде как соглашаюсь поговорить, а не отказываюсь, но давая ясно понять, что инициатива, бремя разговора и вина – полностью на его стороне.
– Нам надо встретиться. И поговорить. Серьёзно, – говорит Володя без предисловий.
– Что, прямо сейчас? Уже поздно, я у родителей, Даша скоро спать ляжет, – отвечаю, хотя предчувствие, тяжёлое, как свинец, уже шепчет в самой глубине сознания, что он не отступит, что этот разговор назрел и его не отложить.
– Да. Сейчас. Это важно.
– Хорошо, – после недолгой, но красноречивой паузы соглашаюсь. В голосе слышу собственную усталость. – Через полчаса у дома моих родителей. Я спущусь, – говорю и, не дожидаясь его «хорошо» или «жду», решительно прекращаю разговор, нажимая красную кнопку.
Экран гаснет, отражая моё напряжённое лицо. Пусть много о себе не думает, этот ухажер. Обиделся он, видите ли, надулся, как ребёнок! Между прочим, я не развлекаюсь тут, не придумываю сложности, а пытаюсь помочь найденному ребёнку, как могу, с наименьшими потерями развязать образовавшийся на его судьбе узел… Хотя зачем веду этот мысленный, бесплодный и злой диалог? На кого злюсь? На себя? На него? Все ведь можно и нужно Володе в лицо сказать. Честно. Снова. Он и раньше это слышал, но, видимо, не понял или не захотел это сделать, хотя возможностей имелось предостаточно.
– Ты куда на ночь глядя? – удивлённо, с лёгкой тревогой спрашивает мама, выглядывая из родительской спальни. Она уже в халате. Я стою в прихожей, натягиваю сапоги и закутываюсь в длинный, тёплый шарф, будто готовясь не к разговору, а к долгой, опасной дороге.
– С Володей поговорить. Вызвал.
– В такой-то час? До утра не терпит? Непорядок, – качает головой мама, и в её глазах читается безмолвный вопрос и невысказанная обеспокоенность. Она не любит эту непредсказуемость.
– Не знаю. Загорелось ему. Говорит, что-то срочное, важное, – пожимаю плечами, делая вид, что это меня не сильно задевает.
– Долго не оставайся там, слышишь? Я только что на градусник смотрела – минус семнадцать! Мороз трескучий, колючий. Шапку надень и перчатки.
– Да ладно, мама, я быстро, – обещаю, уже открывая тяжёлую входную дверь. В лицо бьёт порция прохладного подъездного воздуха, который контрастом подчёркивает весь уют, тепло и свет, остающиеся за моей спиной. Дверь с мягким щелчком закрывается, отрезая от этого мира. Впереди – полумрак подъезда и сложный, неизбежный разговор.
Спускаюсь вниз на старом лифте с зеркалом, которое отражает моё напряжённое лицо. Выйду из дома ровно в указанное время. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Точность – вежливость королев, и сегодня мне, как никогда, нужна эта монаршая выдержка и холодное достоинство.
Покидаю тёплый и чистый подъезд, когда в нескольких метрах от парадной, разрезая ночную тишину урчанием мотора, останавливается машина Володи. Её я узнаю сразу – и по знакомым очертаниям, и по номерному знаку, который запечатлелся в памяти за сотни встреч. Останавливаюсь под козырьком, позволяя своему молодому человеку сделать первый шаг. Он покидает салон, неспешно, но как-то тяжело. Подходит ко мне, и мы встаем друг напротив друга в узком пространстве между освещённой дверью подъезда и тёмной бездной морозной ночи. Мы ещё друзья, вроде бы, но уже точно не любимые. Странное, почти нереальное ощущение после двух лет близкого, почти родного знакомства, после стольких откровений. Мы все-таки люди взрослые, потому не стали долго тянуть с этим неизбежным объяснением.