«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 17
Фирма оказывается на первом этаже трехэтажного старого дома, чей фасад из темного, почти черного от времени и копоти песчаника говорит о почтенном возрасте – на вид ему, без сомнения, лет триста, если не больше. Она занимает, насколько я могу судить, все пространство внизу, и я с удивлением замечаю, что это не офис в прямом смысле, как почему-то ожидала, а настоящий, классический ювелирный магазин, чья вывеска «Aaron Hadfield & Sons» выполнена извилистой медной вязью.
Открываю массивную, обитую снизу латунью дубовую дверь, от тяжести которой дрогнула рука; внутри, над головой, чисто и высоко звенит старинный бронзовый колокольчик. Внутри всё напоминает не магазин, а скорее тихий, приватный музей или библиотеку редких книг. И устроено это пространство почти так же, как у Зиновия Эммануиловича в Москве, который был похож на старого профессора магии, хранящего тайные гримуары. Те же глубокие, темного дерева витрины с толстыми, чуть зеленоватыми по краям стеклами и мягкой, теплой подсветкой внутри, укладывающей каждое украшение на бархатную подушку.
Под ногами слегка пружинят и тихо поскрипывают широкие, лакированные половицы, источающие запах воска и старины. На стенах, закрытых темными деревянными панелями до самого потолка, горят бронзовые бра с матовыми абажурами, отбрасывающие круги уютного, интимного света. Воздух прохладен и несет в себе тонкую, едва уловимую ноту древесного ладана, кожи и металла.
– Здравствуйте, мисс, – говорит, бесшумно появившись из-за дальней витрины и выходя мне навстречу, безупречно, с иголочки одетый мужчина лет сорока пяти в твидовом костюме-тройке темно-зелёного, лесного оттенка, с едва заметным узором «в ёлочку», который играет на свету. Из нагрудного кармашка пиджака слева кокетливо, но со вкусом выглядывает сложенный треугольником сиреневый атласный платок, рубашка ослепительно белоснежная, галстук – серый, однотонный, из тончайшего шелка. Из-под аккуратно застегнутой жилетки виднеется коричневый, цвета старого коньяка, кожаный ремень с никелированной, тщательно отполированной пряжкой. Ниже – идеально отутюженные классические брюки и ботинки такого же глубокого коричневого тона, начищенные до зеркального блеска.
Понимаю мгновенно, что передо мной не простой менеджер или продавец, а настоящий франт, денди, и, скорее всего, владелец или совладелец всего этого заведения. А я ведь, глупая, ожидала увидеть кого-то постарше, седовласого и в очках, подобного Зиновию Эммануиловичу.
– Добрый день, – отвечаю, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, и ловлю на себе его спокойный, оценивающий взгляд. И дальше, выверенным заранее образом, рассказываю историю о том, что у моей маленькой племянницы есть редкое, старинное украшение. Изготовлено оно, судя по всему, здесь, в Шеффилде, и возможно, именно в этой фирме.
Мужчина мягко кивает, его пальцы, длинные и ухоженные, соединяются в замок. Он просит показать вещь, но я, делая сожалеющее лицо, объясняю, что привезти оригинал не было возможности, у меня только фотографии, хорошего качества. Он снова кивает без тени разочарования. Протягиваю ему телефон, и он берет его с такой осторожностью, словно это хрупкая драгоценность. Медленно листает снимки, увеличивая изображение, изучая каждый уголок кулона. Потом, с легким, почти извиняющимся вздохом, пожимает плечами.
– Скорее всего, эту вещь изготовил один из моих предков в конце XIX века. Стиль, клеймо… Точнее мог бы вам рассказать только мой дед, мистер Айзек Хадфилд. Он живая история нашей семьи. Только, к сожалению, давно отошел от дел, и фирмой управляем мы с отцом. А его сейчас нет на месте, он уехал в Бирмингем.
– Простите, пожалуйста, это очень, очень важно, – говорю, вкладывая в голос всю возможную убедительность и легкую, но искреннюю тревогу. – Моя племянница, её зовут Дарья… По-вашему будет Дора. Она попала в автокатастрофу и потеряла память. Девочка не помнит абсолютно ничего о своих родителях, и я пытаюсь ей помочь в этом, найти хоть какую-то зацепку. Малышке всего шесть лет, и вы, наверное, понимаете, как невероятно сложно и страшно маленькому ребенку в таком возрасте остаться без мамы и папы, даже не зная их лиц. У вас ведь, наверное, есть свои дети?
– Да, двое, – отвечает мужчина, и в его глазах, холодных и деловых, мелькает что-то теплое, человеческое. Он задумывается на несколько секунд, его взгляд скользит по фотографиям на экране, потом поднимается на меня. – Хорошо. Вы меня убедили. Подождите здесь, пожалуйста.
Он поворачивается и уходит куда-то в глубину помещения, к узкой, неприметной деревянной лестнице, ведущей наверх, причем делает это совершенно спокойно, не беспокоясь о сохранности имущества и оставшейся наедине с витринами незнакомке. Хотя я быстро понимаю причину такой беспечности: присмотревшись, замечаю несколько миниатюрных камер видеонаблюдения, искусно встроенных в резные карнизы и рамки картин, – они просто не бросаются в глаза, будучи частью интерьера.
Через несколько минут ювелир возвращается, тихо шагая по чуть слышно скрипящим ступеням. Он делает мне вежливый жест.
– Пожалуйста, пройдемте. Дед согласился вас принять.
Поднимаемся по узкой, крутой лестнице с резными деревянными перилами, которые отполированы руками поколений до гладкости шелка. Второй этаж – это уже не публичное пространство, а частные апартаменты, здесь пахнет старой бумагой, дорогим табаком и воском для мебели.
– Здесь живет дедушка, – полушепотом говорит мой провожатый, как будто мы входим в святилище.
Мы заходим в небольшую, уютно-загроможденную гостиную. Полки до потолка, заставленные книгами в кожаных переплетах, тяжелые портьеры, темный паркет. Там, в глубоком, потрескавшемся от времени кожаном кресле у небольшого, но настоящего камина, где тлеют угли, с ногами, накрытыми клетчатым шерстяным пледом-«шотландкой», сидит древний, сухонький старичок. Он кажется даже старше, чем Зиновий Эммануилович; время будто высушило его, оставив лишь тонкую, пергаментную кожу, крупные, четкие вены на руках и невероятно яркие, живые глаза.
Здороваемся. Мой новый собеседник представляется голосом, тихим, но удивительно четким и твердым:
– Меня зовут Айзек Хадфилд. Чем могу быть полезен, юная леди?
Повторяю, уже более сжато, историю с Дашей и её потерей памяти, подчеркивая важность кулона как единственной ниточки.
– Покажите мне, пожалуйста, этот кулон, – говорит старичок, протягивая руку с неожиданной для его возраста уверенностью. Я снова вручаю ему телефон.
Прежде чем начать рассматривать, он неторопливо берет со столика рядом сложенные золотые пенсне на тонкой цепочке, надевает их на нос, откидывается в кресле и пристально всматривается в экран, водя пальцем по изображению. Молчание длится минуту, другую.
– Да, – наконец произносит он. – Это работа моего прадеда, Джонатана Хадфилда. Вот его личное клеймо, видите, эти три переплетенных кольца? Он рассказывал мне об этих кулонах, когда я был совсем мальчишкой. Их ему заказал один русский князь, по фамилии… Что-то связанное с птицами. Ворон… Ворона…
– Воронцов, – почти не дыша, подсказываю я.
– Совершенно верно! – старик улыбается, и его лицо покрывается сеткой мелких морщин, а во рту, к моему изумлению, показываются прекрасные, ровные белые зубы, вероятно, искусные протезы. – Только, насколько я помню из тех детских воспоминаний, таких кулонов было изготовлено два. Один с белым, чистейшей воды бриллиантом, второй – с редким розовым, цвета утренней зари. Да, но здесь я вижу только один, белый. А где же второй?
– Он… у родственницы, тоже из семьи Воронцовых, – немного запинаясь, отвечаю, мысленно благодаря Елизавету за ее предусмотрительность. – Простите, а вы абсолютно уверены, что те два кулона были совершенно одинаковые, кроме цвета камня? И ещё один, возможно, глупый вопрос: ваш прадедушка не делал позже еще, таких же, для других клиентов? Может, повторял заказ?
– Да, уверен. И нет, не делал, – кратко и с непоколебимым чувством профессионального достоинства отвечает старичок, снимая пенсне. – Наша фирма всегда славилась тем, что не повторяет и не копирует свои изделия. У нас исключительно эксклюзивные, уникальные сокровища. Каждая вещь единственна в своем роде.
«Сокровища, – думаю я, стараясь не позволить себе даже тени улыбки. – Прямо как будто они их в кованые старинные сундуки складывают, а не в сейфы. Какой милый, старомодный пафос».
Поблагодарив обоих ювелиров за уделенное время и бесценную информацию, я следую за внуком вниз. На прощание у самой двери он поворачивается ко мне с дежурной, но изящной улыбкой профессионального продавца.
– Не желаете ли что-нибудь присмотреть для себя, мисс? У нас есть прекрасная коллекция современных работ, вдохновленных викторианской эпохой.
Я замираю на мгновение. Он же, хитрец, ткнул мне прямо в самое сердце тоненькой, но очень точной иголочкой! Вот знает, наверное, по опыту, кто лучшие друзья девушек в любом настроении. Вздыхаю, чувствуя, как внутри просыпается давно уснувший в целях экономии азарт охотника за красивыми вещами, и начинаю медленно, уже не по делу, рассматривать ближайшие витрины. Попутно мысленно, искренне прошу у Даши прощения за это свое внезапное, мелкое желание что-нибудь купить из этих сияющих драгоценностей. Успокаиваю себя тем, что мне ведь за все эти труды, волнения и поиски ее отца тоже полагается какое-нибудь маленькое, материальное вознаграждение, правда? Хоть символическое. Не зря же я столько хлопочу.
Из всего, что есть на витринах, мой взгляд, будто сам собой, выбирает себе маленькую, но удивительно изящную брошь из желтого золота, инкрустированную бриллиантами и рубинами огненного цвета. Мне всё нравится в ней: форма пятиконечного красного цветка-звезды, один лепесток которой сделан белым, украшенным сверкающими прозрачными камешками, и тонкая, изогнутая золотая веточка с двумя листиками. И очень, кстати, демократичная цена – меньше 500 евро, что на фоне остальных экспонатов выглядело почти подарком.
Расплатившись наличными (опять тот же легкий укол совести, но я его быстро гашу), получаю маленькую бархатную коробочку темно-синего цвета с тисненым золотом названием фирмы. Кладу её в самую защищенную часть своей сумочки и, окрыленная маленькой личной победой, ухожу. Еду в гостиницу в такси, и уже там, в номере, достаю свою покупку. Аккуратно прикрепляю брошь к лацкану своего пиджака и подхожу к зеркалу. Кручусь перед ним, ловя отблески камней при свете лампы. Ощущаю себя снова молоденькой, беспечной девчонкой, которой сделали неожиданный подарок. Как в тот далекий, памятный день, когда бабушка подарила мне на шестнадцатилетние мои первые по-настоящему взрослые золотые серёжки с глубокими, как море, зелеными камешками-сапфирами. Это было чувство сопричастности к чему-то прекрасному и вечному. И сейчас, в чужом городе, на пороге неизвестности, это крошечное сияние на груди дарит похожее, смутное ощущение надежды и радости.
Перед обедом покупаю билеты, чтобы совершить обратное путешествие. Возможно, поездка в Британию и ничего не дала. А может, она всё-таки окажет какое-то стимулирующее действие на весь процесс поиска родителей Даши.