«Ты же семья. Ты не откажешь».
Эта фраза звучит как пароль, который открывает любую дверь. Даже если хозяин не хочет.
Вера это поняла, когда сестра с тремя детьми приехала «на три дня». И осталась.
***
Вера покупает мандарины по акции и одновременно ругается с банковским приложением.
Не с людьми, именно с приложением.
Потому что оно бодро сообщает: ипотека списана, платёж по машине списан, кредитка благодарит за доверие, а на карте остаётся сумма, которой в приличном обществе не хвастаются. Вера смотрит на это и говорит в пустую кухню:
— Ну всё, живём богато. Два дня.
Телефон в этот момент оживает. На экране: Лена.
У Веры сестра Лена звонит редко. Но если звонит — значит, либо случилось что-то великое, либо кто-то снова «всё неправильно понял».
— Вер, привет. Ты дома?
— А где мне быть? На Мальдивах? На твоих?
— Слушай, я на вокзале. Мы сейчас приедем. Ненадолго. На три дня. Переждать праздники.
— Мы — это кто?
Тишина. Короткая, но с характером.
— Я. И дети.
— Лена, у тебя сколько детей, напомни.
— Трое, Вер. Ты что, издеваешься?
— Я уточняю. Может, ты кого-то в аренду отдала, а потом забрала обратно.
Лена шумно выдыхает, как будто Вера обидела не её, а целую эпоху.
— Не начинай, ладно? Мне сейчас и так… Мне некуда. Ты же семья. Ты не откажешь.
«Ты же семья» — это всегда звучит так, будто не про любовь, а про обязанность с печатью и подписью.
Вера смотрит на пакет с мандаринами, как на свидетеля.
— Где вещи?
— Да какие вещи, Вер. Мы так. Налегке. На три дня же.
— На три дня без вещей ездят в гости, а не переезжают, Лена.
— Мы не переезжаем. Мы просто у тебя. Чуть-чуть. Я потом решу.
Вера уже видит эту «чуть-чуть». Как у Лены в прошлый раз «чуть-чуть» попросить двадцать тысяч до зарплаты закончилось тем, что Вера два месяца сама брала себе «чуть-чуть» в долг у продуктового магазина.
— Ладно, — говорит Вера и сама не понимает, что именно она сейчас сказала: «ладно» Лене или «ладно» своей жизни.
— Ура. Всё, мы выезжаем. С Новым годом.
— У нас Рождество ещё не началось, Лена.
— Тем более. Успеем два раза отметить.
Вера кладёт телефон, и в квартире почему-то становится теснее. Хотя пока в ней только она, мандарины и чувство, что сейчас в прихожей появятся чужие ботинки. Не «в гости», а «тут стоят».
***
Лена приезжает через час. С тремя детьми и одним пакетом из супермаркета, в котором лежат три банана и что-то хрустящее в яркой упаковке.
Пакет выглядит как насмешка, но Лена держит его так гордо, будто там ключи от новой жизни.
Старший, Миша, девять лет, серьёзный, как бухгалтер, смотрит на Веру оценивающе. Средняя, Соня, пять лет, сразу снимает обувь и бежит в комнату, будто здесь её квартира и она просто вернулась с прогулки. Младший, Тёма, два года, держится за мамины колени и одновременно пытается вырвать у неё телефон.
Лена стоит в дверном проёме с выражением «не задавай вопросов, я на грани, но держусь».
— Ну привет, — говорит Вера.
— Привет, — отвечает Лена и тут же добавляет: — Ты только не смотри так. Я реально на три дня.
— Я смотрю как человек, у которого однокомнатная квартира, один диван и один здравый смысл. Все три заняты.
Лена пытается улыбнуться.
— Ты всегда… с шуточками.
— Это не шуточки. Это техника выживания.
Дети уже осваиваются. Соня включает телевизор, не спрашивая. Миша открывает шкаф, как в гостинице. Тёма кричит, потому что ему не дают телефон.
Лена ставит пакет на стол.
— Я вот взяла… детям.
— А себе?
— Мне ничего не надо. Я так.
Вера молчит. Она знает этот Ленин стиль: «мне ничего не надо», а потом через день «Вер, у тебя случайно нет…».
На кухне Лена садится, будто у неё закончились ноги.
— Я ушла, — говорит она. — От него.
— От Саши?
— От кого же ещё.
— И куда ты собиралась?
— Куда-нибудь. Потом. Но праздники, Вер. Куда с детьми.
— К маме?
Лена моментально напрягается.
— Мама начнёт. Мама будет говорить, что я сама виновата. И что дети без отца. И что у неё давление и ей тяжело. А у тебя… ты нормальная.
«Ты нормальная» у Лены тоже звучит как обязанность. Вера кивает. Нормальная, да. С ипотекой, кредитом и привычкой не падать в обморок публично.
— Три дня, Лена. И вы решаете, что дальше.
— Конечно, — говорит Лена слишком быстро. — Даже не переживай.
Вера не переживает. Вера уже считает.
***
Первый вечер похож на школьный утренник, где никто не репетировал.
Соня находит в ванной косметичку Веры и устраивает «салон красоты» для Тёмы. Тёма счастлив, потому что его мажут кремом, хотя никто не понимает, каким. Миша объявляет, что спать он может только «в тишине», и поэтому телевизор мешает ему «восстанавливаться».
Вера ловит себя на мысли: девять лет, а уже звучит как корпоративный тренер.
Лена сидит на диване с телефоном, листает что-то и говорит:
— Ты не представляешь, как он со мной разговаривал. Я ему говорю: Саша, ты вообще понимаешь, что ты творишь? А он…
— Лена, — перебивает Вера. — Давай без подробностей. У меня дети тут. И нервы.
— Да какие подробности. Он меня не ценит. Он говорит, я ничего не умею. А я, между прочим, дом тянула. Дети, сад, школа.
— Дом тянула ты. Деньги тянул он. И теперь у вас всё порвалось в одном месте, — говорит Вера и сама слышит, что звучит жёстко.
Лена поднимает глаза.
— Ты на чьей стороне?
— Я на стороне своей квартиры. Потому что она маленькая и нервная.
Лена качает головой, будто Вера опять «со своими шуточками», но в этот раз смешно только Вере. И то недолго.
Ночью Вера лежит на своей кровати, а рядом, на раскладушке, Лена тихо шепчет в телефон. Вера слышит отдельные слова: «нет», «не надо», «не приеду».
Потом Лена кладёт телефон, и тишина наконец становится настоящей.
Через минуту Лена говорит в темноту:
— Вер.
— М.
— Ты же понимаешь, я не специально так.
— Лена, — Вера выдыхает. — Я понимаю, что ты не специально. Но я ещё понимаю, что завтра утром мне на работу. И мне надо спать.
— Да, — шепчет Лена. — Конечно.
И замолкает.
***
Январь в Верином календаре начинает выглядеть как чужой.
Утро: собрать себя на работу, собрать детей Лены, потому что Лена «ещё пять минут». Эти «пять минут» растягиваются, как тесто, пока Вера не говорит:
— Лена, вставай. Сейчас ты проснёшься от своего же храпа и обидишься на себя.
Лена фыркает.
— Я не храплю.
— Угу. Это у тебя внутри маленький трактор живёт, ему холодно.
Соня упрямо выбирает колготки «только с кошкой». Кошка находится на третьей полке. Тёма вцепляется в Верины брюки, потому что он решил: Вера — его мама сегодня.
Миша садится за стол и говорит:
— А у вас завтрак какой?
Вера ставит на стол кашу.
— Вот такой.
Миша смотрит и вздыхает, будто ему предложили философский трактат вместо еды.
— А у нас дома была другая.
— У вас дома был папа, — спокойно говорит Вера. — И две зарплаты. И привычка к «другой».
Лена кидает на Веру взгляд: не начинай.
Вера не начинает. Вера просто думает, что эти фразы сами из неё выскакивают, как чеки из банкомата.
По вечерам она открывает холодильник и замечает, что еда исчезает быстрее, чем у неё появляется зарплата.
Она считает хлеб. Да, именно так. Она считает хлеб.
Не потому что жадная. Потому что в ипотечном мире хлеб становится единицей измерения реальности.
Лена в это время сидит в телефоне.
— Ты резюме сделала? — спрашивает Вера.
— Вер, ну какое резюме. Сейчас праздники. Кто меня возьмёт.
— А коммуналку кто оплатит? Дед Мороз?
Лена морщится.
— Я потом.
— «Потом» у тебя как «понедельник». Вечно где-то рядом, но никогда не приходит.
Лена обижается.
— Ты прямо как мама.
— Это не я как мама. Это ты как ты.
Соня в этот момент приносит Вере свою игрушку и говорит:
— Тётя Вера, смотри, я ей сделала причёску. Она теперь как блогер.
Вера смотрит. Игрушка действительно выглядит как человек, который много видел и больше не хочет.
— Отлично, Соня. Очень современно.
Миша тихо смеётся. Лена тоже пытается улыбнуться, но у неё не выходит.
***
Через неделю у Веры на кухонном столе появляется тетрадка.
Не школьная, обычная. В клеточку.
Вера записывает туда расходы. Не для красоты. Чтобы не сойти с ума.
Там появляются строки: «молоко», «проезд», «сад», «тетрадь для Миши», «шампунь», «порошок». И ещё одна строка, которая раздражает сильнее всех: «непредвиденное».
Под «непредвиденным» скрывается всё, что происходит, когда в квартире живут дети без режима и взрослая женщина без плана.
Соня случайно выливает воду на пол и говорит:
— Я проверяла, плавает ли там мой карандаш.
— Он утонул? — спрашивает Вера.
— Да.
— Значит, не плавает.
Соня кивает, как будто это был научный эксперимент.
Тёма раскручивает рулон туалетной бумаги по всей прихожей. Лена в этот момент разговаривает по телефону с подругой:
— Да я у Веры. Она нормальная. Она такая… строгая, но справедливая.
Вера проходит мимо и говорит:
— Я не строгая. Я просто хочу жить в квартире, а не на детской площадке круглосуточного режима.
Лена закрывает микрофон рукой:
— Ну ты же понимаешь. Мне сейчас сложно.
— Мне тоже сложно, Лена. Разница в том, что я не делаю вид, что мне легко.
Лена смотрит на Веру так, будто Вера забыла своё «ты же семья».
И у Веры внутри появляется раздражение, которое не похоже на злость. Оно похоже на усталость, которая уже нашла себе голос.
***
В середине января приходит сообщение от банка: «Поздравляем, доступный лимит…»
Вера читает и автоматически думает: «не надо меня поздравлять, у меня лимит как чувство юмора у начальника».
На работе Вера задерживается. Не потому что много дел. Потому что там тихо.
Коллега Ирина ловит её возле кофемашины.
— Ты чего такая? Опять ипотека?
— Ипотека у меня стабильная. Это дома нестабильно.
— Мужчина?
— Сестра.
Ирина сразу оживляется, как будто ей подали сериал.
— С детьми?
— С тремя.
— Ой, всё. Ты герой.
— Я не герой. Я просто не умею говорить «нет» вовремя. Это другое.
Ирина качает головой.
— Слушай, у меня соседка комнату сдаёт. Одной женщине. Без детей, правда.
— Ха. У меня наоборот. Женщина с детьми. И без денег.
— Поговори с сестрой. Пусть ищет работу.
Вера смотрит на пластиковый стаканчик с кофе.
— Она говорит: праздники.
— Праздники, — фыркает Ирина. — У кого ипотека, у того праздники в кредит.
Вера смеётся. Коротко. И как-то невесело.
Домой она приходит поздно. В прихожей валяются детские ботинки, один носок и чужая сумка.
Лена на кухне режет яблоко.
— О, ты пришла, — говорит Лена так, будто Вера забежала к ней в гости, а не наоборот. — А мы тут… ужинали.
— Чем?
— Ну… чем было.
Вера открывает холодильник. «Чем было» оказывается тем, что Вера купила «на завтра».
Она закрывает дверь холодильника аккуратно. Слишком аккуратно.
— Лена, — говорит Вера. — Нам надо поговорить.
— О чём?
— О том, что «на три дня» уже перестаёт быть смешной фразой.
Лена устало опускается на стул.
— Вер, ну не сейчас.
— А когда? В марте?
Лена смотрит прямо.
— Ты же не выгонишь нас.
Вера молчит. Лена продолжает:
— Ты же семья. Ты не откажешь.
И вот это произносится не как просьба. Как пароль, который открывает дверь, даже если хозяин не хочет.
Вера чувствует, что ей хочется кричать, но кричать нельзя. Дети рядом, и ещё потому что крик потом долго стоит в голове.
— Я не выгоню, — говорит Вера. — Но ты начинаешь жить так, будто это твоя квартира. И будто я — твой ресурс.
Лена морщится.
— Что ты несёшь.
— То, что вижу. Ты не работаешь. Ты не убираешь. Ты не готовишь нормально. Ты не решаешь.
— Я решаю, — говорит Лена, и голос у неё становится тоньше. — Просто мне надо время.
— Время у нас у всех есть. Денег у нас нет.
Лена встаёт.
— Ты считаешь мои деньги?
— Я считаю свои. И твоих там нет.
Лена разворачивается и уходит на кухню. Дверь не хлопает — в однокомнатной квартире хлопать особо нечем, — но стук получается всё равно. Вера стоит и смотрит на стол, где лежит яблоко, разрезанное пополам. Как будто Лена начала что-то делать и бросила на середине.
Очень в её стиле.
***
Конец января наступает без фанфар, зато с чужими игрушками в каждой щели.
Вера приходит с работы и спотыкается о машинку.
Миша говорит из угла:
— Тётя Вера, вы наступили на мою вещь.
— Миша, — Вера снимает обувь и отвечает спокойно. — В моей квартире все вещи временно мои. Даже если они с колёсиками.
Миша обижается. Он вообще умеет обижаться культурно, без истерик, но так, чтобы всем было неудобно.
Лена лежит на диване и листает вакансии.
Не ищет — листает. Это разные процессы.
— Ну, — говорит Лена, не поднимая головы. — Тут такое. Везде опыт нужен.
— А у тебя опыт чего?
— Жизни, — отвечает Лена и улыбается так, будто это шутка, которая обязана понравиться.
Вера открывает тетрадку. Смотрит на цифры.
— Лена, — говорит она. — Сколько у тебя денег сейчас?
Лена моментально напрягается.
— Ты что, проверку устроила?
— Я устроила арифметику. Я устала угадывать.
Лена сидит и молчит. Потом тихо:
— Ноль.
— Совсем?
— Ну… у меня немного было, но я… потратила.
— На что?
Лена раздражается.
— Вер, ну не начинай. На детей. На еду. На мелочи.
— На мелочи, — повторяет Вера. — У меня тут ипотека. Она не мелочь. Машина — не мелочь. Жизнь — не мелочь. И я не могу тащить ещё тебя, Лена. Не так, как сейчас.
Лена вскакивает.
— А как ты хочешь? Чтобы я пошла мыть подъезды? С тремя детьми?
— Я хочу, чтобы ты хотя бы посуду мыла, — говорит Вера. — Хотя бы. Чтобы ты не лежала и не говорила «мне сложно», когда мне сложно тоже.
Лена открывает рот, чтобы сказать что-то резкое, и тут из-за ширмы выходит Соня.
— Мама, я хочу пить.
Лена мгновенно меняется, голос становится мягким:
— Сейчас, зайка.
Вера смотрит на это и думает: Лена умеет быть. Просто выбирает, где.
Вера не выдерживает и говорит:
— Лена, ты не плохая мать. Но ты очень удобная себе взрослая.
Лена резко поворачивается:
— Это ты сейчас меня назвала… кем?
— Тем, кто живёт как ребёнок, потому что страшно жить как взрослый.
Лена хватает кружку со стола, наливает Соне воду, руки дрожат не «красиво», а по-настоящему — от злости и усталости.
— У тебя всё просто, — говорит Лена. — Ты такая правильная. У тебя всё по списку. Тетрадочка. Цифры. Ты думаешь, если ты всё считаешь, то ты умная?
— Я думаю, что если я не буду считать, я просто перестану платить, — отвечает Вера. — И тогда мы все окажемся в ситуации хуже твоей. Потому что ты хотя бы ушла, а я тогда даже уйти не смогу — мне будет некуда.
Лена садится.
— Ты всегда меня учила, — говорит она. — С детства. Ты старшая, да. Ты как будто имеешь право.
Вот оно. Вера слышит это и понимает: конфликт не про тарелки. И не про деньги. Это про старшую, которой «надо быть умной», и младшую, которой «можно быть слабой», пока кто-то рядом.
Вера смотрит на сестру.
— Я не учу, Лена. Я пытаюсь выжить.
Лена молчит.
***
Февраль врывается не датой, а событием.
Вера приходит домой и видит на кухне гору посуды. Настоящую гору. Как памятник тому, что «мне сложно».
На столе крошки, на полу липкое пятно, которое Вера не хочет выяснять.
Лена смеётся над видео в телефоне. Дети бегают. Тёма кричит не от беды, а от радости. Миша спорит с Соней, что «так нельзя», Соня спорит, что «можно, потому что мама разрешила».
Вера ставит пакет с продуктами на стол. Пакет тяжёлый. Руки болят. Голова тоже.
И всё внутри у Веры говорит: хватит.
— Лена.
— Что?
— Иди на кухню.
Лена закатывает глаза.
— Вер, ну не сейчас.
— Сейчас.
Лена встаёт. Идёт на кухню, как человек, которого зовут на разбор полётов.
Вера показывает рукой на посуду.
— Это что?
— Ну… мы ели.
— И?
Лена смотрит так, будто Вера сейчас спросила, почему вода мокрая.
— И всё.
— Лена, — Вера говорит медленно. — Ты живёшь у меня бесплатно. Ты не работаешь. Ты даже посуду не моешь.
Лена вскидывается:
— Ты думаешь, мне легко?
— А ты думаешь, мне легко?
Лена подходит ближе.
— Ты меня попрекаешь?
— Я называю вещи как есть, — говорит Вера. — Ты приехала на три дня. И осталась. Уже февраль. У тебя нет плана. У тебя нет денег. У тебя есть только «ты же семья».
Лена резко говорит:
— А что мне делать?
Вера отвечает сразу, слишком резко:
— Взять себя в руки.
Лена смотрит на Веру и вдруг не ругается. Не спорит. Просто садится на табурет и закрывает лицо ладонями.
Тихо.
Вера стоит и чувствует, как злость сползает с неё, как пальто, и под ней остаётся усталость.
Лена говорит в ладони:
— Я не знаю, как жить одна. Мне страшно.
И это звучит не как спектакль. Не как манипуляция. Это звучит как признание, которое Лена держала внутри, пока были праздники, пока можно было делать вид, что это «временно».
Вера садится напротив.
— Ты не одна, Лена. Ты просто без Саши.
Лена поднимает голову. Глаза красные — не театрально, а по-человечески.
— Он всегда всё решал. Даже когда решал плохо — но решал. А я… Я как будто не умею. Я пробую и сразу думаю, что не получится.
Вера смотрит на сестру и понимает: Лена по-настоящему боится. И Вера в этот момент чувствует не жалость, а какую-то злость на ситуацию. На то, что взрослые женщины оказываются в положении подростков, если рядом долго был тот, кто «решал».
— Лена, — говорит Вера. — Слушай внимательно. Мне тебя жалко. Но мне себя тоже жалко. Я не могу тащить всё это одна. Я не железная.
Лена кивает. Слабо.
— Я знаю.
— Тогда так. С завтрашнего дня ты начинаешь делать хоть что-то. Не «листать», а делать. Работа. Любая. И по дому ты делаешь. Не «когда будет настроение». А потому что ты тут живёшь.
Лена сглатывает.
— Хорошо.
Вера смотрит на неё и добавляет, уже тише:
— И мы ищем тебе комнату.
Лена вздрагивает.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебе помогаю съехать, — отвечает Вера. — Разница есть. Ты не ребёнок, Лена. Ты взрослая. Просто ты это забыла.
Лена кивает. И впервые за долгое время не спорит.
***
На следующий день Лена встаёт сама. Без «ещё пять минут».
Вера замечает это на автомате и даже не говорит вслух, чтобы не сглазить. Она просто ставит на стол чай и бутерброды, а Лена говорит:
— Я нашла вакансию. В пункт выдачи. Там график. Можно с детьми… ну, не с детьми, но я успею их отвести.
— У тебя опыт есть?
— Там не надо. Там надо быть человеком и не терять коробки.
— Ты умеешь не терять коробки?
Лена улыбается впервые нормально.
— Я умею терять мужчин. Коробки, думаю, потяну.
Вера усмехается.
— Запиши это в резюме. Очень продающая формулировка.
Лена смеётся, и это смех не из телефона, а живой. Дети смотрят на маму и будто тоже выдыхают.
Соня тянется к Вере:
— Тётя Вера, а ты сегодня добрая.
— Я сегодня просто выспалась, — отвечает Вера. — Не путай.
Миша говорит серьёзно:
— Вы, тётя Вера, иногда как строгий учитель, но справедливый.
Вера смотрит на него.
— Миша, ты тоже скоро девять лет будешь собирать? Слова как взрослый, а носки на полу как маленький.
Миша краснеет и быстро уносит носки. Соне становится смешно.
Лена уходит на собеседование. Вера остаётся с детьми, потому что у Лены «на пару часов». Вера сначала раздражается, потом ловит себя на мысли: пусть идёт. Пусть делает. Эти «пару часов» важнее Вериного раздражения.
Через четыре часа Лена возвращается. Лицо у неё как после экзамена.
— Ну? — спрашивает Вера.
— Берут. Стажировка, но платят.
— Когда?
Лена открывает рот, потом вспоминает и быстро исправляет, чтобы не звучало «потом».
— Уже. Там смены, я начинаю.
Вера кивает. Не улыбается широко. Просто кивает, как человек, который наконец видит в сестре движение.
— Отлично.
Лена смотрит на Веру.
— Вер… спасибо.
— Не начинай опять. Давай лучше посуду помоем, — говорит Вера и встаёт.
Лена тоже встаёт.
— Да. Конечно.
И они моют. Не как в рекламе «счастливая семья», а как две уставшие женщины, которые наконец делают хоть что-то вместе, а не друг против друга.
***
Через неделю Лена приносит домой деньги.
Небольшие. Мятые. Но настоящие.
Она кладёт их на стол и говорит:
— Это тебе. На продукты. Я пока так.
Вера смотрит на купюры и чувствует странное облегчение, будто с неё сняли не сумму, а ярлык «та, кто всегда вытянет».
— Хорошо, — говорит Вера. — И ещё. Я нашла вариант.
— Какой?
— Комната. У женщины. Недалеко. Без «царских хором», но нормально. Сможешь?
Лена бледнеет.
— Одна?
— С детьми.
— Я… — Лена садится. — Вер, мне страшно.
— Мне тоже было страшно, когда я ипотеку подписывала, — отвечает Вера. — Я тогда тоже хотела, чтобы кто-то сказал: живи у меня бесплатно и ничего не делай. Но мне никто не сказал.
Лена смотрит на Веру и тихо спрашивает:
— Ты злишься на меня за это?
Вера думает. Долго.
— Я злюсь, что ты решила, будто так и должно быть. Будто я обязана. Я злюсь, что ты меня не спрашивала, а ставила перед фактом. Но… я не хочу с тобой воевать, Лена.
Лена кивает.
— Я… не умела по-другому.
— Учись, — говорит Вера.
Это звучит сухо, но по-доброму. Как команда, которую дают человеку, чтобы он не утонул.
Лена смотрит на детей. Миша делает уроки. Соня рисует. Тёма ковыряет конструктор.
— Они привыкли тут, — говорит Лена.
— Они привыкли, что взрослые рядом решают, — отвечает Вера. — Им всё равно где. Главное — чтобы ты решала.
Лена сглатывает.
— Давай посмотрим комнату.
Вера кивает. И внутри у неё наконец не камень, а что-то похожее на воздух.
***
Переезд происходит без пафоса.
Пакеты. Коробки. Детские рюкзаки. Лена пытается шутить, но у неё голос иногда срывается.
— Я как в том меме, — говорит она, — когда человек такой: «я не плачу», а лицо уже как после лука.
— Не драматизируй, — отвечает Вера. — Ты переезжаешь, а не в космос летишь.
— В космос хоть понятно, куда. А тут…
Вера не спорит. Она помогает складывать вещи. Точнее, «вещи». Их немного. Потому что «на три дня».
Соня вдруг спрашивает:
— Тётя Вера, а ты к нам придёшь?
Вера приседает рядом.
— Соня, я не прихожу жить. Я прихожу в гости, если вы меня зовёте.
Соня думает и говорит:
— Тогда приходи. Но как гостья.
— Договорились.
Миша подходит и говорит по-взрослому:
— Спасибо, что нас приютили.
Вера смотрит на него.
— Миша, ты говоришь как человек сорока лет. Не торопись.
Тёма в этот момент обнимает Веру за ноги и молчит. Он вообще молчаливый, когда не кричит.
Лена стоит у двери с ключами в руке. Новыми ключами. И выглядит так, будто эти ключи тяжелее, чем ипотека.
— Вер, — говорит Лена. — Ты… ты же не пропадёшь без нас?
Вера усмехается.
— Вот теперь я точно слышу, что ты моя сестра.
Лена моргает.
— В смысле?
— В смысле, ты переживаешь не только за себя. Это уже прогресс.
Лена смотрит на Веру и вдруг обнимает её. Быстро, неловко.
— Спасибо.
Вера не говорит «да ладно». Не отмахивается. Просто стоит и принимает это. Потому что она тоже устала быть только сильной.
***
В первое воскресенье Лена приходит на обед.
Не с чемоданами. Не с пакетом «налегке». А просто так.
Дети чистые, причёсанные, в обуви, которая почему-то не валяется по всей прихожей. Миша держит в руках тетрадь, Соня несёт рисунок для Веры, Тёма тащит машинку, но не бросает её на пороге, а держит, как драгоценность.
Лена стоит в коридоре и говорит:
— Мы в гости. Нормально?
Вера смотрит на неё и вдруг замечает: Лена стоит иначе. Не «я тут временно, потерпи». А «я пришла, но это не моя территория».
— Проходите, — говорит Вера. — Гостья так гостья.
Лена смеётся:
— Ты это сказала таким тоном, как будто у тебя теперь титул.
— У меня теперь порядок, — отвечает Вера. — Это лучше титула.
На кухне Соня выкладывает рисунок.
— Это ты, тётя Вера. Ты тут как королева.
Вера смотрит: действительно, корона. Но выражение лица у королевы подозрительно уставшее.
— Соня, это очень похоже, — говорит Вера. — Даже слишком.
Миша садится и говорит:
— Мам, тётя Вера готовит вкуснее, чем ты.
Лена спокойно отвечает:
— Потому что тётя Вера готовит как бухгалтер. Всё рассчитано. А я готовлю как художник. Что нашла, то и смешала.
Вера смотрит на сестру.
— Смотри, какие слова. Художник.
Лена улыбается и вдруг говорит тихо:
— Я в комнате вчера сидела и думала. Тишина такая. Я сначала испугалась, а потом поняла: это не пустота. Это я. Просто я.
Вера кивает.
— Привыкай.
Лена смотрит на Веру, и в этом взгляде уже нет «ты обязана». Есть усталость, благодарность и ещё что-то неуютное, но честное.
— Вер, а ты… ты не считаешь, что я тебя предала?
Вера медлит.
— Ты меня не предала, Лена. Ты меня использовала. Это хуже звучит, но честнее.
Лена опускает глаза.
— Да.
— И я тоже не ангел, — добавляет Вера. — Я тебя давила. Я хотела, чтобы ты быстро стала удобной. Как будто у тебя есть кнопка «взрослая».
Лена фыркает:
— Было бы удобно. Нажала — и всё.
— Вот. Поэтому мы обе… — Вера замолкает, потому что не хочет говорить красиво и правильно. — Короче, давай есть.
Лена кивает.
— Давай.
Тёма залезает на стул и говорит своё редкое:
— Кушать.
И это звучит как команда, от которой становится легче всем.
Вера разливает чай, ставит тарелки и вдруг ловит себя на мысли: воскресенье. Тихо. Никто не лежит с телефоном, пока другой тащит всё на себе. Лена здесь, но не как проблема, а как человек.
Лена замечает тетрадку на краю стола.
— Ты всё ещё считаешь?
Вера пожимает плечами.
— Считаю. Это мой спорт.
Лена улыбается и говорит своим особым, чуть наивным тоном, который у неё появляется, когда она старается не быть слабой:
— А я тоже считаю. Сколько раз я сегодня сказала детям «уберите». Вчера было двадцать три.
Вера смотрит на неё.
— И?
— И сегодня уже пятнадцать. Я прогрессирую.
— Бухгалтер во мне одобряет, — говорит Вера.
Лена смеётся. Дети смеются, потому что взрослые смеются. И в этой кухне, где ещё месяц назад всё было как на вокзале, вдруг появляется нормальная домашняя жизнь.
Не идеальная. Просто нормальная.
Лена ест и вдруг, между делом, говорит:
— Вер, я тебе деньги за этот месяц перевела. Немного. Но…
Вера поднимает ладонь.
— Я видела. Спасибо.
Лена кивает.
— Я сначала думала, ты меня ненавидишь.
— Я иногда да, — спокойно говорит Вера. — Но потом вспоминаю, что ты моя сестра, и мне лень ненавидеть долго.
Лена смеётся:
— О, это комплимент уровня «люблю, но без фанатизма».
— Именно.
И Вера в этот момент ощущает то самое освобождение — которое не от «все помирились навсегда», а от того, что наконец каждый стоит на своих ногах. Пусть шатко, пусть с нытьём, пусть с мемами и тетрадками.
Соня доедает и говорит:
— А можно я в следующий раз приду и принесу вам подарок?
Вера смотрит на Лену. Лена смотрит на Веру.
— Как гостья? — уточняет Вера.
— Как гостья, — серьёзно отвечает Соня.
— Тогда можно, — говорит Вера.
Лена тихо добавляет:
— Мы в гости. По-настоящему.
Вера кивает.
— Вижу. Проходите. Только машинки у порога не бросать.
Тёма прижимает машинку к груди, как будто понял.
И в Вере наконец перестаёт гудеть это внутреннее «я должна». Остаётся просто «я могу». Иногда. По-человечески. Когда это не в кредит.