Сорок семь тысяч рублей. Вера смотрела на квитанцию, и цифры расплывались перед глазами. Три её пенсии. За что? За то, что пустила родного племянника «на месяц». За то, что не умела говорить одно короткое слово. Нет.
Всего два слога. А она так и не произнесла их — целый год.
Всё началось с телефонного звонка.
— Вер, ну ты же сама понимаешь, ситуация безвыходная, — голос сестры в трубке звучал жалобно, с теми самыми нотками, которые Вера знала с детства. Если Галя так говорит, значит, сейчас будет просить что-то, в чём отказать никак нельзя. — Димка совсем извёлся в нашем захолустье. Работы нет, перспектив никаких, а парень молодой, ему развиваться надо.
Вера вздохнула, перекладывая телефон к другому уху. Она стояла на кухне, машинально протирая и без того чистое блюдце.
— Галь, так в Москве сейчас тоже не мёд. Цены скачут, с работой не угадаешь.
— Ой, да ладно тебе прибедняться! — тон сестры мгновенно сменился на бодрый и даже немного требовательный. — Вы с Колей вдвоём в трёшке, детей подняли, разъехались все. Что вам, угла жалко для родного племянника? Он же не навсегда. Месяц поживёт, осмотрится, работу найдёт и снимет себе комнату. Он у меня самостоятельный, ты же знаешь.
Вера посмотрела в коридор, где муж, Николай, сосредоточенно искал что-то в ящике с инструментами. Коля был человеком спокойным, но перемены в быту переносил с трудом.
— Я с Колей посоветуюсь, — неуверенно протянула Вера.
— Да что с ним советоваться! — перебила Галя. — Ты хозяйка или кто? Димка билет уже на завтра смотрит. Всё, целую, ты у меня лучшая!
Вера положила трубку и почувствовала, как внутри начинает нарастать знакомое, липкое чувство вины пополам с раздражением. Она не умела говорить «нет». Всю жизнь это «нет» застревало где-то в районе солнечного сплетения и никак не могло пробиться наружу.
— Коль, тут такое дело... — начала она вечером, когда муж ужинал.
Николай поднял голову от тарелки. Он ел быстро, аккуратно и не любил, когда его отвлекали разговорами о проблемах.
— Денег просят? — сразу спросил он.
— Нет. Дима, племянник, приехать хочет. В Москву, на заработки.
— И?
— Жить ему негде. Галя просит пустить.
— Надолго?
— Говорит, на месяц. Пока работу не найдёт.
Николай отложил вилку, прожевал, посмотрел на жену тяжёлым взглядом.
— Вер, ты же помнишь, как мы твою троюродную сестру «на недельку» пустили? Она полгода жила, пока я ей вещи в коридор не выставил.
— Ну это же Дима, он мальчик скромный, тихий... — Вера сама не заметила, как начала защищать племянника, хотя пять минут назад сама не хотела его пускать. Так работала её психика: если нападают на «своих», надо защищать, даже когда «свои» неправы. — Галя клянётся, что ровно на месяц.
Муж хмыкнул, но спорить не стал. Махнул рукой:
— Делай что хочешь. Твоя родня. Только потом сама с ним разбирайся, если что не так пойдёт. Я в эти разборки лезть не буду.
Дима приехал с одним рюкзаком и спортивной сумкой, из которой торчал провод от зарядки. Ему было двадцать четыре, но выглядел он на все тридцать: крупный, рыхловатый, с модной нынче бородой, за которой, как казалось Вере, он прятал полное отсутствие воли на подбородке.
— Тёть Вер, спасибо, выручили! — он с размаху поставил сумку на паркет, оставив грязный след от колёсика. — Я быстро. Сейчас только с собеседованиями разберусь, заработаю и съеду. Я же не нахлебник какой-нибудь.
Вера улыбнулась, чувствуя облегчение. Парень настроен серьёзно.
Ему выделили дальнюю комнату, которая раньше была детской. Там стоял старый раскладной диван и шкаф с книгами, которые никто не читал уже лет двадцать.
Первая неделя прошла на удивление тихо. Дима спал до обеда, потом долго пил чай на кухне, уткнувшись в телефон, и ближе к вечеру уходил «на встречи». Возвращался затемно, стараясь не шуметь.
Проблемы начались, когда Вера получила пенсию и пошла в магазин. Она привыкла рассчитывать бюджет до копейки. Они с Николаем жили скромно, но достойно: качественный сыр по акции, хорошее мясо на рынке, овощи в сезон. Лишнего не брали, но и не голодали.
За неделю холодильник опустел так, словно в нём поселилась стая саранчи.
Купленная на неделю палка сырокопчёной колбасы исчезла за два дня. Сыр, который Вера резала тонкими ломтиками к завтраку, был сгрызен куском — на нём даже остались следы зубов, как на мыле.
— Дим, ты колбасу доел? — осторожно спросила она, увидев пустую оболочку в мусорном ведре.
— А? Да, перекусил с чаем, — он даже не обернулся, продолжая что-то печатать в ноутбуке. — Тёть Вер, а у нас майонеза нет больше? Я пельмени сварил, а макать не во что.
«У нас». Вера вздохнула и записала в список покупок майонез. И колбасу. И сыр. И ещё десяток яиц, потому что предыдущий десяток Дима превратил в одну гигантскую яичницу сегодня утром.
Прошёл месяц.
Вера ждала разговора. Она репетировала его перед зеркалом в ванной, пока чистила зубы. «Димочка, месяц прошёл, как у тебя успехи?» Или жёстче: «Дима, мы договаривались на тридцать дней».
Но вечером, когда все собрались за ужином, Дима опередил её.
— Короче, тема такая, — он навалил себе в тарелку гору макарон по-флотски, которые Вера готовила на два дня. — С работой пока глухо. Везде либо обманывают, либо копейки предлагают. Я не для того в Москву ехал, чтобы за тридцать тысяч надрываться, правильно?
Николай молча жевал, глядя в тарелку. Вера замерла с полотенцем в руках.
— И что ты думаешь делать? — тихо спросила она.
— Да есть вариант один, — Дима махнул вилкой, разбрызгивая соус. — Знакомый парень запускает бизнес по перепродаже кроссовок. Тема верная, только раскрутиться надо. Я пока у вас поживу ещё немного? Не выгоните же на улицу?
Он посмотрел на Веру такими ясными, голубыми глазами, в которых не было ни тени сомнения, что ему ответят «да».
Вера посмотрела на мужа. Николай не поднимал глаз. «Твоя родня, сама разбирайся» — читалось в его сутулой спине.
— Ну... если только недолго, Дим. Нам всё-таки... тесновато, — выдавила она.
— Да без проблем! Тёть Вер, вы лучшая! — Дима уже снова уткнулся в телефон. — Кстати, там в ванной кран капает, раздражает жутко, спать мешает. Дядь Коль, посмо́трите?
Николай медленно положил вилку, встал и вышел из кухни, не сказав ни слова.
На третий месяц Вера поняла, что её жизнь превратилась в обслуживание взрослого чужого мужчины.
Дима перестал стесняться. Он ходил по квартире в одних трусах, почёсывая волосатый живот. Он мог занять ванную на полтора часа в то время, когда Николаю нужно было собираться на смену.
Но самое страшное — это была стиральная машина. Она гудела не переставая. Дима стирал всё: одну футболку, пару носков, джинсы, которые надел один раз. Порошок улетал пачками. Счётчик на воду крутился так, что Вере казалось — он сейчас взлетит.
— Коля, скажи ему, — шептала она ночью мужу.
— Что я ему скажу? — огрызался Николай. — Это твой племянник. Ты его пустила, ты и выгоняй. Я ему никто. Начну права качать — ты же первая обидишься, что я с твоей роднёй ругаюсь.
— Не обижусь. Он совсем совесть потерял.
— Ну так пойди и скажи: «Дима, собирай вещи». Слабо́?
Вере было слабо́. Ей становилось физически плохо от одной мысли о конфликте. Ей казалось, что если она скажет эти слова, то произойдёт что-то непоправимое: Дима обидится, Галя проклянёт, а соседи узнают, что она выгнала сироту — отца у Димы не было — на улицу.
Она позвонила сестре.
— Галь, ну как там? Дима не собирается домой?
— Да ты что! — затараторила сестра. — Он говорит, у него там перспективы открываются! Девушку вроде нашёл, москвичку! Вер, ты потерпи, ему сейчас поддержка нужна как никогда. Не чужие же люди!
— Галь, он не платит ни копейки. Ест за троих, свет жжёт, воду льёт. У нас пенсия не резиновая.
На том конце провода повисла пауза. Тяжёлая, осуждающая.
— Вер, я не думала, что ты такая... мелочная. Куском хлеба попрекаешь? Я тебе, когда ты маленькая была, свои колготки отдавала, помнишь?
Вера помнила. И колготки, и старое пальто, и как Галя сидела с ней, когда она болела ангиной сорок лет назад. Этот груз прошлого давил на плечи бетонной плитой.
— Я не попрекаю, — оправдывалась Вера. — Просто тяжело.
— Ну потерпи. Он же встаёт на ноги.
Дима «вставал на ноги» с размахом. Он начал водить друзей.
Однажды Вера вернулась из поликлиники и обнаружила в прихожей четыре пары чужой обуви. Из комнаты Димы доносился громкий смех и какой-то тяжёлый, бухающий ритм музыки.
Она робко постучала. Дверь открыл незнакомый парень с банкой энергетика в руке.
— Вам кого? — спросил он.
— Я... я хозяйка, — растерялась Вера.
— А, Димон, это к тебе родственница пришла! — крикнул парень вглубь комнаты.
Дима вышел, недовольный, жуя что-то.
— Тёть Вер, ну мы же тихо сидим. Обсуждаем бизнес-план.
— Дима, время три часа дня, — пролепетала она. — И почему вы в обуви прошли в комнату?
— Да ладно, мы аккуратно. Сейчас договорим и разойдёмся. Не начинайте, ладно?
Вера ушла на кухню пить корвалол. Вечером, когда пришёл Николай, она ничего ему не сказала. Побоялась, что он просто выкинет этих «бизнесменов» с лестницы, а потом у неё будет гипертонический криз от скандала.
Полгода превратились в восемь месяцев. Дима наконец-то устроился на работу — менеджером в какой-то салон связи.
— Ну вот! — радостно кричала Галя в трубку. — Я же говорила! Теперь всё наладится!
В первый месяц работы Вера ждала, что Дима предложит денег. Хотя бы за коммуналку. Квитанция за прошлый месяц пришла на девять тысяч — Дима любил принимать горячую ванну каждый вечер, а свет в его комнате горел круглосуточно, даже когда он спал.
День зарплаты прошёл. Дима пришёл домой с новым телефоном.
— Смотрите, аппарат — огонь! — хвастался он, вертя в руках блестящий смартфон. — Камера, процессор — всё на уровне. В кредит взял, но для работы надо, статус, сами понимаете.
— Дима, а за квартиру... — начала Вера, чувствуя, как краснеют щёки. Ей было стыдно просить деньги в собственном доме.
— Ой, тёть Вер, в следующем месяце, ладно? Сейчас с кредитом разберусь, плюс на проезд, на еду... Я же коплю!
— На что копишь?
— На своё жильё! Не век же мне у вас на шее сидеть, — он хохотнул и хлопнул её по плечу, как приятеля. — Я же понимаю, я вам не в тягость, но порядок должен быть.
«Не в тягость». Эта фраза зазвенела у Веры в ушах.
Она посмотрела на мужа. Николай сидел перед телевизором, делая вид, что очень увлечён новостями. Он устранился. Он ждал, когда у Веры лопнет терпение. А Вера ждала, что Дима поймёт сам. А Дима... Дима просто жил так, как ему было удобно.
В этой цепочке молчания появилось новое звено: квитанции.
Вера всегда платила коммуналку день в день. Это был ритуал. Но последние месяцы денег стало катастрофически не хватать. Продукты подорожали, а Дима ел как не в себя. Котлеты, которые она жарила на неделю, исчезали за один вечер.
— Вер, у нас опять пельмени? — спрашивал Николай, глядя в пустую кастрюлю.
— Дима всё съел, — виновато отвечала она.
— Так пусть купит!
— Он копит...
Вера перестала платить коммуналку полностью. Она вносила по две-три тысячи, чтобы не отключили свет, и прятала квитанции в ящик комода, подальше от глаз мужа. «В следующем месяце Дима даст денег, и я всё закрою», — успокаивала она себя.
Это была ловушка. Долг рос, как снежный ком.
Прошёл год.
Была среда, обычный серый день. Вера жарила оладьи, стараясь не думать о том, что масло заканчивается, а до пенсии ещё неделя.
Дима вышел на кухню при параде: в джинсах, белой рубашке, пахнущий дорогим одеколоном (который он, кстати, брал у Николая без спросу).
— Тёть Вер, присядьте, — торжественно сказал он.
У Веры ёкнуло сердце. «Сейчас даст денег», — мелькнула надежда.
— Я съезжаю, — объявил Дима.
Вера чуть не выронила лопатку.
— Куда?
— К девушке. У неё квартира свободная, родители на дачу уехали. Будем вместе жить, ячейку общества строить, — он подмигнул. — Так что всё, освобождаю жилплощадь. Спасибо за приют, выручили реально.
Он ушёл быстро, суетливо. За ним приехало такси. Он вынес свои сумки, которые за год размножились — теперь их было четыре.
— Ну, бывайте! Я забегу как-нибудь! — крикнул он от лифта.
Вера закрыла дверь. В квартире стало тихо. Непривычно тихо.
Николай вернулся с работы, узнал новость и впервые за год улыбнулся широко и искренне.
— Ну слава богу! Отмучились. Давай хоть чаю попьём спокойно, без этого... бизнесмена.
Вера пошла в комнату Димы, чтобы снять постельное бельё.
Она открыла дверь и замерла.
В нос ударил спёртый запах немытого тела, старых носков и чего-то сладковато-гнилого.
На полу валялись пустые коробки из-под пиццы, какие-то чеки, скомканные бумажки.
Но это было не главное.
Диван, их хороший, крепкий диван, который они покупали ещё для сына, был залит чем-то тёмным. Огромное, расплывшееся пятно посередине. Прожжённая дырка на подлокотнике.
Штора висела на одном крючке — карниз был вырван с корнем с одной стороны и торчал из стены, как сломанная рука.
На полированном столе — белые круги от горячих чашек.
Вера опустилась на стул, боясь заплакать.
Она начала машинально собирать мусор со стола. Под грудой рекламных листовок лежала пачка квитанций.
Вера взяла их дрожащими руками. Это были те самые квитанции, которые она прятала? Нет. Это были новые. Те, которые она просто клала на тумбочку в коридоре в надежде, что Дима увидит и оплатит хотя бы свою часть.
Она развернула верхнюю.
«Долг на начало периода: 38 450 руб. Итого к оплате: 47 200 руб.».
Внизу красным шрифтом: «Уважаемый абонент! Ваше дело готовится к передаче в суд...».
У Веры потемнело в глазах. Сорок семь тысяч. Это три её пенсии.
Она сидела в разгромленной комнате, сжимая бумажку, и слышала, как на кухне Николай весело гремит чашками. Он ещё не знал. Он думал, что кошмар закончился.
Она набрала номер сестры. Гудки шли долго.
— Да, Верочка! — голос Гали был счастливым. — Ну что, Димка переехал! Я так рада, такая девочка хорошая у него, москвичка! Видишь, всё устроилось!
— Галя... — голос Веры дрожал. — Галя, он оставил долг за квартиру. Сорок семь тысяч. И комнату... разгромил. Карниз вырван, диван испорчен.
— Ой, да что ты начинаешь! — радость в голосе сестры мгновенно сменилась агрессивной защитой. — Какой долг? Он же жил у родной тётки! Вы что, с него деньги брать хотели?
— Мы договаривались... Он обещал... Он работал...
— Да он только на ноги встаёт! Молодой парень, ему одеться надо, девушку сводить куда-то! А вы, старые, только о деньгах и думаете! У вас пенсия, муж работает, квартира трёхкомнатная! Не стыдно сироту попрекать? Сорок тысяч для вас — разве деньги?
— Для нас это деньги, — тихо сказала Вера.
— Ой, всё. Не мелочись. Скажи спасибо, что племянник при деле, а не по подворотням болтается. Всё, мне некогда, сериал начинается.
Короткие гудки ударили по ушам, как пощёчина.
Вера положила телефон на стол. Рядом с квитанцией.
Она встала, подошла к окну. Во дворе гуляли дети, кто-то парковал машину. Жизнь шла своим чередом. Никому не было дела до того, что она, Вера, целый год предавала саму себя.
Она предавала себя, когда молчала, видя, как Дима ест её еду. Когда не говорила мужу о долгах. Когда боялась обидеть сестру, которая пользовалась её безотказностью как старой, удобной тряпкой.
В комнату заглянул Николай. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел вырванный карниз и пятно на диване.
— Это что такое... — выдохнул он.
Он подошёл к столу, увидел квитанцию. Взял её, посмотрел на цифры.
Вера сжалась, ожидая крика. Ожидая, что он скажет: «Я же говорил! Сама виновата!».
Николай медленно положил бумажку обратно. Посмотрел на жену. Она сидела маленькая, сгорбленная, постаревшая за этот год на десять лет.
— Ну что, — сказал он глухо. — Попали.
— Коля, я... я думала...
— Не надо, — он махнул рукой. — Чего уж теперь.
Он подошёл к окну, постоял молча. Потом повернулся к ней.
— Значит, так. Завтра сниму с книжки то, что на ремонт машины откладывал. Оплатим.
Вера подняла на него заплаканные глаза.
— Коль, прости меня.
— Дура ты, Верка, — беззлобно, но с горечью сказал он. — И я дурак. Надо было его в первый же месяц вежливо, но твёрдо выставить за дверь. А мы всё в интеллигентов играем. «Родня», «неудобно»... Вот тебе и цена твоего «неудобно». Сорок семь тысяч.
Он вышел из комнаты, вернулся через минуту с ящиком инструментов.
— Иди отсюда. Буду карниз чинить. Не могу на этот бардак смотреть.
Вера вышла на кухню. Включила воду, чтобы помыть посуду, и вдруг поняла, что не может остановить слёзы. Они текли сами по себе, смывая напряжение этого года.
Она плакала не от жалости к деньгам. Ей было жалко себя. Жалко того времени, когда она боялась быть плохой для других, становясь плохой для собственной семьи.
Вечером позвонила Галя. Вера посмотрела на экран, где высветилось «Сестра». Телефон звонил долго, настойчиво.
Вера вытерла руки полотенцем. Подошла к аппарату.
И нажала кнопку «Отклонить».
Потом подумала и занесла номер в чёрный список.
«Ой, ну ты чего, обиделась?» — пришло сообщение в мессенджере через минуту.
Вера удалила чат.
На следующий день она пошла в банк. Оплатила всё до копейки.
А через неделю позвонила троюродная племянница из Саратова.
— Тёть Вер, тут дочка моя в Москву поступать надумала. Можно она у вас недельку поживёт, пока общежитие не дадут? Она девочка тихая, мешать не будет...
Вера крепче сжала трубку. Она посмотрела на новый карниз, который прикрутил Коля. На чистый, хоть и с пятном, диван. На мужа, который спал в кресле перед телевизором, спокойный и расслабленный впервые за год.
— Нет, — сказала Вера.
Громко. Чётко. Вслух.
— Что? — не поняла племянница. — В смысле...
— В прямом. Нет. Мы не пускаем никого. Гостиница «Турист» на ВДНХ, цены приемлемые. Всего доброго.
Она положила трубку. Сердце колотилось как бешеное, но где-то внутри, в самой глубине души, разливалось удивительное, тёплое спокойствие.
Она подошла к зеркалу в прихожей, посмотрела на себя.
Морщинки, уставшие глаза. Но в этих глазах больше не было страха.
— Чай будешь? — крикнула она мужу.
— Буду! — отозвался Николай. — И бутерброд с колбасой. Той, сырокопчёной.
— Сделаю, — улыбнулась Вера. — Теперь нам надолго хватит.
На кухне пахло свежим чаем с бергамотом. Вера резала колбасу — тонко, прозрачно, как любила. Ломтик к ломтику.
Никто не хватал куски со стола. Никто не рассуждал про «стартапы». Никто не лил воду часами.
Тишина.
Какое же это, оказывается, дорогое удовольствие — просто жить в своём доме и знать, что никто тебе ничего не должен. И, главное, что ты никому ничего не должна. Особенно — быть «хорошей» за свой счёт.
Вера поставила тарелку перед мужем.
— Вкусно, — сказал он, откусив бутерброд. — Слушай, а может, на дачу в выходные съездим? Яблоки, говорят, пошли.
— Съездим, — согласилась Вера. — Телефон только дома оставлю. Чтобы не потерять.
Она лукавила. Телефон она хотела оставить не поэтому. Просто знала: Галя ещё будет звонить. Будет возмущаться, давить на жалость, вспоминать детские обиды. Но это будет там, в телефоне. А здесь, в её жизни, больше не будет никаких «временных» племянников.
Никогда.
Вера отхлебнула чай и впервые за год почувствовала его настоящий вкус. Терпкий, горячий, свой.
Всё-таки сорок семь тысяч — это не плата за глупость. Это плата за урок. Дороговато, конечно. Зато доходчиво.
На всю оставшуюся жизнь.