Телефон не звонил уже третий день.
Нина Ивановна лежала в больничной палате, смотрела на белый потолок и считала трещины. Семнадцать. Она пересчитывала их каждое утро, потому что больше считать было нечего. Дети обещали позвонить, сказать, когда заберут. Но экран телефона оставался тёмным.
А ведь ещё неделю назад она бегала по городу с авоськой, в которой лежали запасные колготки для Насти, влажные салфетки для двойняшек и пакетик с сушками для Лёши. Десять лет подряд — каждый день, без выходных, без отпусков.
Десять лет.
Всё началось, когда Нине Ивановне было шестьдесят два. Старшая дочь Маша позвонила вечером, голос усталый, на грани слёз.
— Мам, ты же понимаешь, нам без тебя никак. Садик до семи, а я до восьми работаю. Кто Настю заберёт?
— Заберу, — ответила Нина Ивановна. — Чего ж не забрать.
— И покормишь? У нас в холодильнике котлеты.
— Покормлю.
Она и не думала тогда, что это начало. Думала — поможет разок-другой, пока дочка на ноги встанет. А потом позвонил сын Саша — у него Димка родился, жена Лена на работу выходит, нужна помощь. Потом младшая Катя — с двойняшками одной не справиться.
И закрутилось.
К шестидесяти пяти годам у Нины Ивановны выработался чёткий график. Понедельник и среда — у Саши. Забрать Димку и Лёшу из садика, покормить, погулять, дождаться родителей. Четверг и пятница — у Маши. Настя уже школьница, но её тоже нужно встретить, проверить уроки, накормить. А младший, Костик, ещё в саду. Выходные — у Кати. Двойняшки, Серёжа и Оля, требовали двойного внимания.
— Мам, ты как машина, — смеялся сын Саша. — Только бензин заливай.
— Какой бензин, сынок, мне чаю хватает, — отшучивалась Нина Ивановна.
Чай она и правда любила. Горячий, крепкий, с двумя ложками сахара. Садилась на кухне у детей, пока внуки играли, и пила маленькими глотками. Единственная передышка за весь день.
Денег она не брала. Саша как-то предложил — мол, давай хоть пять тысяч в месяц, всё-таки работа. Нина Ивановна обиделась так, что неделю с ним не разговаривала.
— Я что, чужая? — спрашивала она потом по телефону у Маши. — Я им деньги за внуков брать буду? Совсем уже.
— Мам, он же от чистого сердца предложил.
— От чистого сердца пусть мне на день рождения цветы подарит, а не за внуков платит.
Саша цветы подарил. На день рождения, на Восьмое марта, на День матери. Маша дарила конфеты и крем для рук. Катя — носки тёплые и шаль. Нина Ивановна складывала подарки в шкаф и радовалась. Дети помнят, дети любят.
Проблемы начались, когда ей стукнуло семьдесят. Ноги стали уставать быстрее, голова иногда кружилась, давление прыгало. Но она терпела. Потому что Сашиному Лёше только пять, и кто его из садика заберёт, если не бабушка?
— Мам, ты бледная какая-то, — заметила Катя однажды. — Может, к врачу сходишь?
— Сходила уже. Сказали — возраст.
— И всё?
— И всё. Таблетки прописали.
Таблетки Нина Ивановна пила исправно. Утром две, вечером одну. Или наоборот? Она иногда путалась, но старалась не пропускать. А жаловаться детям не собиралась. Они и так загружены — работа, кредиты, машины в ремонте.
В семьдесят два всё изменилось.
Нина Ивановна как раз собиралась к Саше забирать мальчиков, когда правая рука вдруг перестала слушаться. Просто взяла и повисла, как чужая. И нога правая онемела. Она хотела позвонить, но телефон выпал из руки и укатился под диван.
Хорошо, соседка Валентина заглянула — Нина Ивановна обещала дать ей рецепт шарлотки. Позвонила в дверь, постучала. Когда ответа не было, вызвала участкового. Дверь вскрыли.
— Нина, ты чего лежишь-то? — причитала Валентина, пока ждали скорую. — Тебе же внуков забирать.
Нина Ивановна хотела сказать, что знает, что помнит, что сейчас встанет. Но язык тоже не слушался.
В больнице сказали — инсульт, но повезло. Лёгкая форма, без тяжёлых последствий. Недели две полежит, потом восстановление. Но одной жить нельзя. Нужен уход, присмотр, режим.
— Это как — нельзя одной? — не понимал Саша, когда приехал. — Она же всегда одна жила.
— Теперь нельзя, — терпеливо объяснял врач. — Может повториться в любой момент. Нужен кто-то рядом.
Саша кивнул, сказал «понял», вышел из больницы и позвонил сёстрам.
— Так, девочки, у нас проблема, — начал он, когда все собрались в конференц-звонке. — Мама не может жить одна. Врач сказал, нужен постоянный присмотр.
— И что делать? — сразу спросила Катя.
— Кто-то должен её забрать.
Повисла пауза. Такая тяжёлая, что Саша даже подумал — может, связь пропала.
— Алло? Вы тут?
— Тут, — отозвалась Маша. — Саш, я понимаю, ситуация сложная. Но у нас с Колей двухкомнатная квартира, сам знаешь. Мы вчетвером еле помещаемся.
— У нас тоже двухкомнатная, — тут же сказала Катя. — И двойняшки. Им отдельная комната нужна.
— А у меня трёхкомнатная, но... — Саша запнулся. — Лена против будет. У нас мальчики в одной комнате, мы во второй, третья — мой кабинет. Я же из дома работаю теперь, вы знаете.
— Знаем, — хором ответили сёстры.
Нина Ивановна лежала в палате и смотрела на телефон. Экран не загорался. Дети обещали позвонить, сказать, когда заберут.
Соседка по палате, Зинаида Петровна, тоже ждала. Только она ждала не звонка, а визита.
— Ко мне дочка каждый день приходит, — рассказывала она. — И внуки по выходным. Вчера мандарины принесли.
— Хорошо, — отвечала Нина Ивановна.
— А твои когда придут?
— Скоро. Они заняты просто.
Зинаида Петровна кивала и не спорила. Она же не знала, что занятость — понятие растяжимое.
Через три дня Саша приехал с пакетом фруктов. Яблоки, виноград, бананы. Всё как полагается.
— Мам, ты как?
— Нормально, сынок. Рука уже двигается почти.
— Вот и хорошо. Вот и славно.
Он сел на стул рядом с кроватью и уставился в пол. Нина Ивановна знала этот взгляд. Так он смотрел в детстве, когда двойку получал и боялся признаться.
— Саш, что случилось?
— Мам, понимаешь, мы тут с девочками думаем. Ты же не можешь одна теперь. А у нас у всех ситуации сложные.
— Какие ситуации?
— Ну, у меня работа из дома. У Маши Коля весь день в квартире, ему тишина нужна для переговоров. У Кати ремонт затянулся, там пыль везде.
Нина Ивановна слушала и не перебивала. Она всегда умела слушать. Десять лет слушала детские капризы, подростковые жалобы, взрослые проблемы. Теперь вот — взрослые отговорки.
— И что вы решили? — спросила она наконец.
— Пока ничего. Думаем.
Думали они неделю.
Нина Ивановна лежала в больнице, делала упражнения для руки, ела безвкусную кашу на завтрак и ждала. Телефон молчал целыми днями. Иногда приходили сообщения: «Мам, держись» от Маши, «Мы тебя любим» от Кати, «Скоро всё решим» от Саши.
Зинаида Петровна выписалась на пятый день. Перед уходом подошла попрощаться.
— Ты, Нина, не переживай. Дети — они такие. Пока не прижмёт, не пошевелятся.
— Кого прижмёт-то?
— Их и прижмёт. Совесть — штука такая, рано или поздно просыпается.
Нина Ивановна хотела сказать, что совесть у её детей вроде всегда в порядке была. Но промолчала.
На шестой день позвонила Маша.
— Мам, Саша говорит, они не могут тебя взять. Лена категорически против.
— Понятно.
— Катя тоже не может. У них правда ремонт, там жить невозможно.
— Понятно.
— Мам, ты не обижайся на них.
— Я не обижаюсь.
Маша помолчала. Потом вздохнула так, что Нина Ивановна услышала даже через телефон.
— Коля говорит, нам надо тебя забрать.
— Коля говорит? А ты что говоришь?
— Я не знаю, мам. У нас правда тесно. И Коля работает из дома. Но он говорит, что ему стыдно. Что ты с нашими детьми столько лет сидела. Что он не может тебя в больнице бросить.
Нина Ивановна молчала. В горле стоял ком, но плакать она не собиралась. Семьдесят два года, какие уже слёзы.
— Мам, ты здесь?
— Здесь.
— Завтра заберём. Коля кровать раскладную купит, поставим в гостиной.
— Спасибо, дочка.
Раскладная кровать оказалась неудобной. Пружины скрипели, матрас был тонким, спина болела по утрам. Но Нина Ивановна не жаловалась. Она вообще перестала жаловаться с тех пор, как переехала к Маше.
— Баб, а ты теперь навсегда у нас будешь жить? — спросила Настя, Машина старшая.
— Не знаю, внученька. Как получится.
— А я рада. Ты котлеты вкусные делаешь.
— Делала. Теперь руки плохо слушаются.
Настя нахмурилась, подумала и сказала:
— Тогда я тебе помогать буду. Ты говори, что делать, а я буду делать.
Нина Ивановна погладила внучку по голове и улыбнулась. Первый раз за две недели.
Коля оказался человеком слова. Перенёс рабочий стол на кухню, освободил угол в гостиной, купил маленький телевизор специально для тёщи.
— Вы не стесняйтесь, — говорил он. — Чувствуйте себя как дома.
— Спасибо, Коля.
— И если что нужно — говорите. Маша иногда забывает спросить, она у нас такая, в делах постоянно.
Маша действительно забывала. Не со зла, просто работа, дети, хозяйство. Она прибегала с работы, кидала сумку в коридоре, кричала: «Всем привет, я дома!» — и начинала носиться между кухней, детской и ванной. До матери руки доходили к вечеру, когда все укладывались спать.
— Мам, тебе удобно? Может, подушку другую купить?
— Удобно, дочка.
— Точно?
— Точно.
Саша приехал через неделю после выписки. Привёз апельсины и виноград.
— Мам, я тут тебе фрукты. Витамины, всё такое.
— Спасибо, сынок.
— Ты как тут? Маша хорошо за тобой смотрит?
— Хорошо.
Саша сел на край раскладушки, покрутил в руках апельсин и сказал:
— Мам, ты пойми, я бы тебя забрал. Но Лена, она такая, ты же знаешь. Ей сложно с людьми.
— Я знаю.
— И мальчикам комната нужна. Они растут, им пространство нужно.
— Я понимаю.
— Правда понимаешь?
Нина Ивановна посмотрела на сына. Сорок восемь лет, седина на висках, морщины у глаз. Взрослый мужчина, отец двоих детей. А сидит и оправдывается, как будто ему снова десять и он разбил любимую мамину вазу.
— Правда понимаю, Саш. Ты не переживай.
Он выдохнул с облегчением, посидел ещё минут пятнадцать, рассказывая про работу и про то, как Димка научился кататься на велосипеде, и уехал.
Катя приехала в выходные. Тоже с фруктами — бананы и груши.
— Мам, прости, что давно не была. Ремонт этот никак не закончится.
— Ничего, дочка.
— Как ты тут?
— Нормально.
— Маша хорошо за тобой смотрит?
— Хорошо.
Катя села в кресло напротив раскладушки и стала рассматривать свои ногти. Нина Ивановна знала этот жест. Так дочка делала, когда хотела что-то сказать, но не решалась.
— Кать, говори уже.
— Мам, я понимаю, что ты на нас обижаешься.
— Я не обижаюсь.
— Обижаешься. Ты всегда так делала, когда мы в детстве что-то натворили. Говорила «не обижаюсь», а сама неделю с нами не разговаривала.
Нина Ивановна усмехнулась. Дочка была права.
— Ладно, может, немного обижаюсь. Но это пройдёт.
— Мам, мы правда не могли. У нас пыль везде, штукатурка сыплется. Тебе же нельзя в такой обстановке.
— Я же не говорю, что вы должны были.
— Но ты думаешь это.
Нина Ивановна промолчала. Потому что да, думала. Десять лет с внуками сидела, по три-четыре раза в неделю на другой конец города моталась, болела — и всё равно приходила, потому что «кто же ещё». А теперь оказалось, что у всех обстоятельства.
После визита Кати Нина Ивановна лежала и думала. Не о детях даже, а о себе. Когда это началось? Когда она превратилась в бесплатную помощницу, которую можно вызвать по звонку и отодвинуть в сторону, когда надобность отпала?
Наверное, когда сама предложила. Тогда, десять лет назад, когда Маша пожаловалась на садик и работу. Нина Ивановна сама сказала: «Давай я помогу». Не попросили даже, сама вызвалась.
А потом ещё раз. И ещё. И ещё.
«Мам, ты же всё равно на пенсии, тебе скучно, наверное?»
«Мам, дети по тебе скучают, приезжай почаще».
«Мам, а можно в субботу тоже? У нас с Леной годовщина, хотим в ресторан сходить».
И она ни разу не сказала «нет». Потому что как скажешь «нет» своим детям и внукам? Они же родные. Они же любят. Просто у них жизнь такая, с постоянной беготнёй.
Маша вернулась с работы позже обычного. Кинула сумку, крикнула «привет» и сразу пошла на кухню.
— Коль, ты ужин готовил? — спросила она мужа.
— Картошку пожарил. И сосиски сварил.
— Годится.
Она насыпала себе в тарелку, села за стол и начала есть. Коля сел рядом.
— Маш, я тут подумал. Может, надо как-то график составить? Чтобы Саша и Катя тоже участвовали?
— Какой график?
— Ну, по очереди. Неделю у нас, неделю у них.
Маша перестала жевать и посмотрела на мужа.
— Коль, ты серьёзно? Саша сказал, что Лена против. Катя — что у них ремонт.
— Ремонт когда-нибудь закончится. А Лене можно и потерпеть.
— Это ты ей скажи.
Коля поморщился. Он знал Лену, Сашину жену. Женщина она была непростая, с характером. Из тех, что сначала говорят, потом думают.
— А Катя? — не сдавался он.
— Катя может. Когда ремонт закончит.
— Это когда будет?
— Они сами не знают.
Нина Ивановна слышала этот разговор. Не подслушивала специально, просто гостиная от кухни отделялась только аркой, и звуки разносились по всей квартире.
Она слушала и думала: вот оно как. Зять за неё больше переживает, чем родные дети. Зять, которого она поначалу не особо и принимала. Думала — тихий какой-то, Машка могла бы и получше найти. А он оказался настоящим мужиком. Единственным, кому стало стыдно.
Через месяц Катя позвонила с новостями.
— Мам, мы ремонт закончили. Почти. Осталось только кладовку доделать.
— Молодцы.
— Мам, я вот что хотела сказать. Может, ты к нам на недельку приедешь? Маша отдохнёт, Коля свой кабинет назад получит.
Нина Ивановна даже не сразу поняла, что ответить.
— Кать, а ты точно хочешь?
— Хочу, мам. Правда хочу. Я тут много думала и поняла, что вела себя нехорошо. Ты с нашими двойняшками столько лет возилась. Каждые выходные. Я даже «спасибо» нормально ни разу не сказала.
— Говорила.
— Ну так, между делом. А надо было по-настоящему.
Нина Ивановна почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Вот теперь можно было и поплакать. От облегчения.
К Кате она переехала в пятницу. Квартира после ремонта выглядела как новая — светлые стены, ламинат, встроенные шкафы. И отдельный угол для бабушки, пусть маленький, но свой.
— Это кладовка была, — объяснила Катя. — Мы её переделали. Окно прорубить не успели, но светильники хорошие повесили, яркие.
— Спасибо, дочка.
— Мам, и ещё. Я с Сашкой поговорила. Серьёзно поговорила.
— И что он?
— Сказал, что подумает. Лена, конечно, будет возражать, но я ему напомнила, как он на её маму ипотеку оформлял. Помнишь?
Нина Ивановна помнила. Пять лет назад Саша взял ипотеку на двухкомнатную квартиру для Лениной матери. Тёща у него болела, и Лена настояла, что нужно отдельное жильё, с удобствами, рядом с больницей. Саша согласился, хотя долг выплачивать пришлось им обоим.
— И что он ответил?
— Сказал, что я права. Что он родной маме должен не меньше.
Саша позвонил через два дня. Голос был виноватый, как тогда, в больнице.
— Мам, мы тут с Леной поговорили. Она согласна.
— На что согласна?
— Что ты можешь к нам приезжать. Раз в месяц, на выходные. Пока так.
— Спасибо, сынок.
— Мам, я знаю, что это мало. Но Лена не сразу привыкает к людям. Ей время нужно.
— Я понимаю.
— Правда понимаешь?
— Правда.
Нина Ивановна стала жить по очереди у дочерей. Две недели у Маши, неделю у Кати, выходные у Саши — когда Лена в настроении. График составил Коля, на листочке расписал, повесил на холодильник.
— Теперь всё по-честному, — сказал он. — Мать у вас одна, а детей трое.
— Коль, ты прямо как участковый, — смеялась Маша. — Протокол составил.
— А что делать? Вы сами не договоритесь.
Внуки привыкли к новому порядку быстро. Дети вообще быстро ко всему привыкают. Сегодня бабушка у Маши, завтра у Кати, послезавтра у Саши. Главное — бабушка есть, и она рядом.
— Баб, а ты когда совсем поправишься? — спросил как-то Сашин Лёша.
— Не знаю, внучок. Может, скоро. Может, нет.
— А если нет, то что?
— То буду жить потихоньку.
— У нас будешь жить?
Нина Ивановна посмотрела на внука. Шесть лет, серьёзные глаза, мамин нос, папин подбородок. Она с ним с рождения возилась, из роддома забирала, на руках укачивала, когда колики мучили.
— Буду, внучок. У вас всех по очереди.
— А почему по очереди?
— Потому что вас много, а я одна.
Лёша подумал и кивнул. Ему показалось, что это логично.
Маша как-то вечером села рядом с матерью и сказала:
— Мам, я всё время думаю. Про ту неделю в больнице.
— Какую неделю?
— Когда ты лежала, а мы решали. Мне стыдно до сих пор.
— Машенька, не надо.
— Надо, мам. Ты десять лет с нашими детьми сидела. Бесплатно. Без выходных. А мы целую неделю думали, кто тебя к себе возьмёт. Как будто ты вещь какая-то, которую некуда деть.
Нина Ивановна молчала. Потому что да, она чувствовала себя именно так. Ненужной, мешающей, занимающей чужое место.
— Коля тогда правильно сказал, — продолжала Маша. — Что это мы тебе должны, а не ты нам. Я сначала обиделась, а потом поняла — он прав.
— Ты не должна мне ничего, дочка.
— Должна. Мы все должны. Просто забыли об этом. Или не хотели помнить.
Нина Ивановна лежала в своей комнатке у Кати и думала. Не о плохом, о хорошем. О том, что дети всё-таки не бросили. Может, не сразу, может, с заминкой, но забрали.
Валентина была права — совесть просыпается. Иногда её нужно разбудить. Иногда она сама просыпается, когда видит чужой пример. Как Колин. Зять оказался совестливее родных детей. Бывает и так.
А ещё она думала о том, что зря не говорила все эти годы. Может, если бы сказала хоть раз «мне тяжело», дети бы поняли раньше. Или не поняли бы. Кто теперь знает.
Саша приехал в субботу с апельсинами. Уже традиция — апельсины и виноград. Нина Ивановна эти фрукты разлюбила, если честно. Но не говорила. Сын старается, везёт, значит, любит.
— Мам, как ты тут?
— Нормально.
— Катя хорошо за тобой смотрит?
— Хорошо.
Саша сел на край кровати, покрутил в руках апельсин и вдруг сказал:
— Мам, я тебя люблю.
Нина Ивановна даже растерялась. Последний раз он говорил это лет двадцать назад, когда со свадьбы уезжал.
— Я тебя тоже, сынок.
— Я знаю, что я не самый лучший сын. И что Лена моя сложная. Но я стараюсь.
— Я вижу.
— Правда видишь?
— Правда.
Саша кивнул, посидел ещё немного и уехал. Апельсины остались лежать на тумбочке. Нина Ивановна потом отдала их Катиным двойняшкам — они апельсины любили.
Коля как-то сказал жене:
— Маш, знаешь что? Твоя мать — сильная женщина.
— С чего ты взял?
— С того, что она на нас не держит зла. Настоящая обида разрушает людей. А Нина Ивановна — не злится, не упрекает. Просто живёт.
— Может, она внутри обижается?
— Может. Но не показывает. А это тоже сила.
Маша задумалась. Муж был прав, как обычно. Он вообще часто оказывался прав в вещах, которые она сама не замечала.
Нина Ивановна жила по графику. Две недели там, неделя здесь, выходные когда получится. Раскладушка у Маши, комнатка-кладовка у Кати, диван в гостиной у Саши. Не курорт, конечно, но и не больничная палата.
Внуки забегали, рассказывали про школу, про друзей, про новые игрушки. Дети звонили, спрашивали, как дела, привозили фрукты. Жизнь шла своим чередом.
Иногда Нина Ивановна вспоминала ту неделю в больнице. Тишину, белый потолок, телефон, который молчал. И думала: вот так, наверное, люди понимают, чего стоят на самом деле. Не когда им хорошо, а когда им плохо. Не когда они нужны, а когда сами нуждаются.
Ей повезло. Могло быть хуже. Могли и не забрать. А забрали. Пусть не сразу, пусть с разговорами и уговорами, пусть потому что зятю стало стыдно. Но забрали.
И на том спасибо.
Однажды Катина Оля, одна из двойняшек, подошла к бабушке и спросила:
— Баб, а когда я старая буду, я тоже буду жить по очереди?
— Почему по очереди?
— Ну как ты. Сегодня здесь, завтра там.
Нина Ивановна посмотрела на внучку. Восемь лет, косички, мамины глаза.
— Нет, внученька. Ты будешь жить в своём доме. С мужем и детьми.
— А если заболею?
— Тогда дети будут за тобой ухаживать.
— Все вместе?
— Все вместе.
Оля кивнула и убежала играть. А Нина Ивановна осталась сидеть и думать о том, что внучка задала правильный вопрос. Самый правильный.
Будут ли её правнуки ухаживать за Олей все вместе? Или тоже станут неделю решать, кому она нужнее?
Этого Нина Ивановна не знала. И знать не хотела. Потому что есть вещи, которые лучше оставить следующему поколению. Пусть сами разбираются.
А она своё уже прожила. И, может быть, главный урок, который она могла дать — это не рецепт шарлотки и не умение вязать носки. А простая истина: любовь нужно не только дарить, но и принимать. И иногда — требовать.
Жаль, что она поняла это только сейчас.