Пустой стул напротив — вот что Светлана запомнит об этом Новом годе навсегда. Пустой стул, на котором должна была сидеть мать. И отец, похудевший до костей, который складывал бумажный кораблик для внука так, будто от этого зависела вся его жизнь.
Но началось всё за две недели до праздника. С телефонного звонка.
Светлана стояла у плиты и помешивала соус, когда на экране высветился номер матери. Она уже знала, что разговор будет непростым. Интуиция редко подводила, особенно когда дело касалось Галины Петровны.
— Светочка, я тут подумала насчёт Нового года, — начала мать тем особенным голосом, который дочь называла про себя «сейчас будет представление». — Ты же у себя собираешь в этом году, правильно?
— Да, мам. Серёжа ёлку уже купил, дети ждут.
— Вот и славненько. Я оливье сделаю, ты же знаешь, у меня лучше всех получается. Холодец тоже могу принести.
Светлана почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она ведь ещё не сказала матери главное.
— Мам, я хотела поговорить кое о чём.
— Говори, дочка.
— Я папу тоже позову.
На том конце повисла тишина. Светлана насчитала про себя до семи, прежде чем мать заговорила снова.
— Это что за новости?
— Мам, ему плохо. Ты же знаешь, он болеет уже полгода. Врачи не дают гарантий. Я хочу, чтобы все были вместе. Хоть раз.
— Вот удивила так удивила. — Голос матери стал ледяным. — Двадцать лет прошло, а ты решила нам семейную идиллию устроить?
— Не идиллию. Просто праздник.
— Светлана, ты в своём уме? Я с этим человеком за один стол не сяду. Ни при каких обстоятельствах.
Родители развелись, когда Светлане было пятнадцать.
Она до сих пор помнила тот августовский вечер. Отец молча складывал вещи в старый чемодан, а мать стояла в дверях и говорила ему вслед такое, от чего хотелось провалиться сквозь землю. Потом был долгий раздел имущества, суды, взаимные претензии — кошмар, растянувшийся на три года.
Отец ушёл к другой женщине. Работал с ней в одном отделе лет пять, а потом объявил жене, что любит другую и больше так не может. Галина Петровна этого не простила. Ни тогда, ни через год, ни через двадцать лет.
— Он меня предал, — повторяла она дочери при каждом удобном случае. — Выбросил как ненужную тряпку. После семнадцати лет брака. Ты хоть понимаешь, каково мне было?
Светлана понимала. Она тогда всё видела своими глазами. Как мать рыдала по ночам, зажимая рот подушкой, чтобы дочь не слышала. Как похудела килограммов на десять за два месяца. Как ходила к психологу и пила успокоительные горстями. Это было страшно.
Но прошло двадцать лет.
За это время Светлана выросла, вышла замуж, родила двоих детей. Отец расстался с той женщиной через пять лет, жил один, работал до последнего, пока здоровье не подвело. Мать тоже устроила жизнь — без нового мужа, но с подругами, дачей и активной деятельностью в ветеранской организации.
А обида никуда не делась. Законсервировалась, как огурцы в банке, и стояла на полке души, готовая в любой момент взорваться.
— Мам, пойми, — Светлана старалась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Папе действительно плохо. Я не знаю, сколько ему осталось. Может, год. Может, меньше. Хочу, чтобы дети увидели деда.
— Они его видели.
— Один раз, два года назад. Машке тогда было четыре, она вообще не помнит.
— И кто в этом виноват?
Светлана вздохнула. Этот разговор они вели уже раз пятнадцать, и он всегда заходил в тупик.
— Мам, я не хочу искать виноватых. Хочу собрать семью на праздник. Ты, папа, мы с Серёжей, дети. Разве это много?
— Ты хоть представляешь, что предлагаешь? Сидеть за одним столом с человеком, который разрушил мою жизнь?
— Он её не разрушил. Ты сама говорила, что без него даже лучше стало.
— Это другое.
— Что другое?
— Всё. Ты не понимаешь.
Светлана очень даже понимала. Мать не могла простить не столько измену, сколько унижение. То, что её, Галину Петровну, образцовую жену и хозяйку, бросили ради какой-то «конторской мыши», как она называла ту женщину. Это било по самолюбию сильнее всех материальных потерь.
— Короче, — подытожила мать, — или он, или я. Выбирай.
— Мам, ты серьёзно?
— Абсолютно. Если этот человек будет у тебя на Новом году, меня там не жди. И не надо мне рассказывать про его болезни. Когда он уходил, моё здоровье его не волновало.
Вечером Светлана рассказала всё мужу. Сергей слушал внимательно, не перебивая.
— И что думаешь делать? — спросил он, когда жена замолчала.
— Не знаю. Честно — не знаю.
— А ты хочешь, чтобы отец пришёл?
— Хочу. Это, может, его последний Новый год. Я не прощу себе, если он уйдёт, а я даже нормально не попрощаюсь.
— Тогда зови.
— А мама?
Сергей пожал плечами.
— Свет, ей пятьдесят семь. Взрослая женщина, сама принимает решения. Ты не можешь её заставить.
— Могу попробовать уговорить.
— Можешь. Но если упрётся — это её выбор, не твой.
Светлана посмотрела на мужа. Он всегда умел говорить просто и точно. За это она его и любила.
— Ты правда так думаешь?
— Правда. Я твоего отца видел раза три, но мужик нормальный. И дети к нему тогда потянулись, помнишь? Мишка потом неделю про деда Витю рассказывал.
— Помню.
— Вот. А твоя мама — извини — двадцать лет одну пластинку крутит. Я понимаю, было обидно. Но сколько можно?
На следующий день Светлана поехала к отцу.
Он жил в однокомнатной квартире на другом конце города, в старой панельной девятиэтажке с вечно сломанным лифтом. Поднялась на пятый этаж пешком, постояла перед дверью, отдышалась.
Отец открыл сразу, будто ждал. Похудел сильно с последней встречи, под глазами тёмные круги, но взгляд живой.
— Светка! Вот сюрприз. Проходи, чайник поставлю.
Квартира была чистой, но пустой. Минимум мебели, минимум вещей. На подоконнике — кактус в глиняном горшке. Единственное живое существо, кроме хозяина.
— Пап, я пришла тебя на Новый год позвать.
Виктор Николаевич замер с чайником в руках.
— Как это?
— Обычно. Приходи к нам. Серёжа, дети, я.
— А мать?
— Её тоже зову.
Отец медленно поставил чайник на плиту.
— Светлана, ты что задумала? Она же меня на порог не пустит.
— Пустит. Это мой дом, я решаю.
— Дочка, не надо этих экспериментов. Галя до сих пор простить не может.
— Откуда ты знаешь?
— Общие знакомые есть. Передают иногда, что она обо мне рассказывает.
Светлана вздохнула. Это было правдой.
— Пап, мне всё равно, что она говорит. Я хочу, чтобы ты пришёл.
— А она что сказала?
— Что если ты придёшь, её там не будет.
Виктор Николаевич сел на табурет и потёр лоб.
— Вот видишь. Зачем тебе лишние переживания? Отпразднуешь с матерью, как обычно.
— Нет.
— Что — нет?
— Не как обычно. Пап, тебе плохо, я вижу. Что врачи говорят?
Отец помолчал.
— Говорят, если операцию делать — шансы есть. Но операция тяжёлая, восстановление долгое. В моём возрасте это лотерея.
— Ты будешь делать?
— Не решил ещё.
К горлу подкатил комок.
— Пап, пожалуйста. Приходи. Мне это важно. Детям важно. Мишка до сих пор вспоминает, как ты ему кораблик из бумаги делал.
— Помню тот кораблик, — отец чуть улыбнулся. — С мачтой и парусом.
— Вот. Приходи и научишь его ещё чему-нибудь.
Виктор Николаевич долго смотрел на дочь.
— Ладно, Светка. Приду. Но если мать скандал устроит — сразу уйду. Не хочу вам праздник портить.
— Не устроит. Её там не будет.
Галина Петровна позвонила через три дня. Голос — холодный, официальный.
— Светлана, я так понимаю, ты сделала выбор.
— Мам, я никакого выбора не делала. Позвала вас обоих.
— А я тебе чётко сказала свои условия.
— Условия? Мам, это не деловые переговоры. Это семейный праздник.
— Для меня этот человек — не семья. И никогда ею не был. Семнадцать лет притворялся мужем, а потом показал истинное лицо.
Светлана прикусила губу.
— Мам, прошло двадцать лет. Когда вы развелись, мне было пятнадцать. Сейчас — тридцать пять. Мои дети растут без деда, потому что ты не можешь простить.
— С чего мне прощать? Он просил прощения? Нет. Признал, что был неправ? Нет.
— Может, потому что ты с ним не разговариваешь?
— И не собираюсь.
Светлана села на диван и закрыла глаза.
— Мам, я тебя очень люблю. И папу люблю. Вы оба — мои родители. Я не могу выбрать одного и вычеркнуть другого.
— Вот и выбрала. Его.
— Я никого не выбирала! Зову обоих. Если ты не придёшь — это твой выбор.
Пауза.
— Значит, так и будет, — наконец сказала мать. — Встречай Новый год с предателем. Я тебе это ещё припомню.
— Мам...
— До свидания, Светлана.
Короткие гудки.
До праздника оставалась неделя.
Светлана готовилась: покупала продукты, убирала квартиру, наряжала с детьми ёлку. Мишка требовал красную звезду на верхушку, Машка хотела ангела. В итоге повесили оба — сначала звезду, потом ангела рядом.
— Мам, а бабушка придёт? — спросил Мишка.
— Не знаю, сынок.
— А дедушка Витя?
— Дедушка придёт.
— Ура! Он опять кораблик сделает?
— Попросишь — сделает.
Сергей наблюдал из кресла.
— Свет, ты матери звонила?
— Звонила. Трубку не берёт.
— Совсем?
— Совсем. Раз десять набирала.
— Может, съездить к ней?
Светлана покачала головой.
— Нет. Я своё сказала. Теперь её очередь думать.
Тридцать первого декабря с утра началась готовка.
Сергей помогал, дети крутились под ногами и пробовали каждое блюдо. К обеду стол был почти накрыт.
Отец приехал в пять. Выглядел лучше, чем в прошлый раз — даже побрился. Привёз мандарины, конфеты и игрушечный самолёт для Мишки.
— А где Маша? — спросил, оглядываясь.
— В комнате. Пойдём.
Дети встретили деда настороженно. Особенно Машка, которая его почти не помнила. Но Виктор Николаевич быстро нашёл подход: достал из кармана карамельки, показал фокус с монеткой, и через полчаса оба внука висели на нём.
— Дед, а ты умеешь самолётик из бумаги? — спросил Мишка.
— Умею. И не только самолётик. Хочешь корабль? С мачтой и парусом?
— Хочу!
Уселись на пол и начали мастерить. Светлана смотрела на них и не знала — плакать или радоваться.
К восьми сели за стол.
Было вкусно, красиво — и пусто. Пустой стул напротив Светланы, где должна была сидеть мать, бросался в глаза.
— Мам, а почему бабушка не пришла? — спросила Машка.
— У бабушки дела, солнышко.
— Какие дела в Новый год?
— Взрослые.
Машка нахмурилась, но больше спрашивать не стала. Дети быстро отвлеклись на салаты, потом на мультики.
Виктор Николаевич сидел тихо, ел мало, больше смотрел. Когда дети убежали в комнату, повернулся к дочери:
— Светка, спасибо тебе.
— За что, пап?
— За то, что позвала. Что не побоялась. Я знаю, мать тебе крови попортила.
— Ничего.
— Нет, не ничего. Я Галю знаю. Она упрямая и обиды помнит годами. Если что решила — не отступит.
Светлана промолчала.
— Слушай, — продолжал отец. — Я вот что скажу. Двадцать лет назад я сделал ошибку. Не в том, что ушёл. В том, как ушёл. Надо было раньше разобраться в себе, поговорить нормально, а не рубить сплеча. Много дров наломал тогда.
— Пап, это давно было.
— Было, но не прошло. Для матери твоей — точно. И я её понимаю. Просто себя за это простить не могу.
Сергей молча подлил всем сока.
— Виктор Николаевич, а вы не пробовали с ней поговорить? Напрямую?
Отец усмехнулся.
— Серёжа, раз пять пытался. В первые годы. Она на порог не пускала, трубку бросала, письма рвала не читая. Потом перестал. Если человек не хочет — зачем навязываться?
— Может, сейчас по-другому будет?
— Вряд ли. Галя с годами не смягчилась.
В одиннадцать Мишка уснул на диване. Машка держалась до последнего, но к полуночи тоже сдалась.
Куранты встретили втроём: шампанское, телевизор, бой часов.
— С Новым годом, — сказал Виктор Николаевич.
— С Новым годом, пап.
Обнялись. Светлана почувствовала, какой он худой — кости сквозь свитер.
— Ты будешь делать операцию? — тихо спросила.
— Буду. В феврале. Решил — надо попробовать.
— Правильно.
— Хочу внуков ещё увидеть. Они у тебя замечательные.
Отец уехал в час ночи. Светлана проводила до такси, постояла на морозе, помахала вслед.
Когда вернулась — на телефоне три пропущенных от матери.
Перезвонила сразу.
— Алло?
— Светочка... — Голос матери был глухой, незнакомый. — С Новым годом тебя.
— Спасибо, мам. И тебя.
— Он ушёл?
— Да.
— Понятно.
Пауза. Светлана слышала, как мать дышит в трубку.
— Светлана, я всю ночь проплакала.
— Почему?
— Думала, ты выберешь меня. Думала, позвонишь, скажешь — передумала, папочки там не будет. А ты не позвонила.
— Мам, я же объясняла...
— Объясняла. А я не слышала. Только сейчас поняла, что ты говорила.
Светлана опустилась на стул. Ноги не держали.
— Мам, я тебя люблю. И папу люблю. Это не изменится.
— Знаю. Теперь — знаю.
Пауза.
— Светочка, у него правда всё серьёзно?
— Правда. Операция в феврале.
— Ясно.
Мать помолчала.
— Я не обещаю, что прощу. Не знаю, смогу ли. Но подумаю. Двадцать лет — это много. Ты права. Может, хватит уже.
— Правда?
— Правда. Только не торопи меня. Нужно время.
— Мам, времени может не быть. Если операция пройдёт плохо...
— Я понимаю.
Ещё пауза.
— Светлана, ты правильно сделала, что меня не послушала. Я тебе этого в лицо никогда не скажу, так что запоминай.
— Запомнила.
— И вот что. На следующий Новый год зови обоих. Попробую прийти.
— Правда?
— Попробую. Не обещаю. Но попробую.
Сергей уже спал.
Светлана легла рядом и долго лежала в темноте. Думала о том, что завтра надо убирать со стола, везти детей на ёлку, созваниваться с подругами. О том, что отец будет делать операцию, и неизвестно, чем она закончится. О том, что мать впервые за двадцать лет сказала что-то похожее на шаг навстречу.
Праздник получился не таким, как хотелось. Тихим, странным, с пустым стулом напротив.
Но это был честный праздник. Без притворства. Без ультиматумов.
По крайней мере — с её стороны.
А пустой стул... Может, в следующем году он будет занят.