Хруст был странным — не громким, а каким-то приглушенным, будто кто-то разломил внутри него сухую, пустотелую ветку. Следом обрушилась волна ледяного жара от колена до самого виска. Алексей не кричал. Он смотрел на ступеньку подъезда, на которой уже несколько зим откалывался уголок бетона, и думал, что надо бы замазать, как обещал жене.
Потом его взгляд медленно пополз вверх по серой штукатурке стены, к потрескавшемуся козырьку, к низкому свинцовому небу. Он лежал на холодном бетоне, а из распахнутой двери подъезда, откуда он только что вырвался, как из воздушного шлюза, доносился голос Кати. Острый, знакомый до каждой язвительной интонации.
— …И дверь хлопни громче, обязательно! Может, соседи помогут, если ногу сломаешь!
Тишина после ее слов повисла густая, звонкая. Алексей хмыкнул — тихо, про себя. Потом собрал воздух в легкие и крикнул, и его голос прозвучал странно отстраненно, будто чужой:
— Катя!
— Чего?! — отозвалась она без тени беспокойства, все еще из квартиры.
— Ты… была права.
Он услышал нервный, короткий смешок.
— В чем на этот раз? Что я опять виновата?
— Ногу. Кажется, сломал.
Наступила та самая, редкая, шоковая тишина, которой не бывало в их доме уже лет семь. Потом затопали шаги.
Больница пахла хлоркой, вареной капустой и тихим отчаянием. Алексею повезло — перелом лодыжки без смещения, гипс на шесть недель. «Счастливчик», — усмехнулся про себя Алексей, глядя, как санитары перекатывают его на каталке в трехместную палату. «Счастливчик». Это слово преследовало его всю жизнь. «Тебе повезло с работой» (стабильная контора, душная, как герметичный бокс). «Повезло с женой» (Катя была красавицей, пока в ее глазах не поселилась вечная усталая обида). «Повезло с детьми» (две дочери-подростки, с которыми он разучился разговаривать).
Первую неделю он злился. На Катю, которая приезжала на десять минут, рассказывала про проблемы с сантехникой и закидывала его папками с работы («Ты там соскучился по делам, вот, развлечешься»). На дочерей, которые прислали с ней кислые смайлики в мессенджере и новый пауэрбанк. На сосиски в тарелке с больничного ужина, на храп соседа по палате, на собственное бессилие.
Он пытался работать, уткнувшись в ноутбук, но цифры и отчеты расплывались, превращаясь в абстрактные узоры. Шум офиса, вечные звонки, притворная бодрость совещаний — все это отступило, оставив после себя звон в ушах. Звон пустоты.
А потом, когда боль стала приглушенным фоном, а ритм больничной жизни — предсказуемым, пришла тишина. Не внешняя — вокруг как раз стонали, спорили по телевизору, скрипели каталками. Нет. Внутренняя. Та самая, в которой наконец стало слышно собственные мысли.
Он начал прокручивать. Не вчерашний день и не ссору на кухне. Он начал прокручивать - жизнь. Год за годом, как пленку на старом проекторе. Картинки всплывали обрывочно, без хронологии.
Вот он, двадцатипятилетний, спорит с Катей о имени для будущей дочери. Он предлагает «Ариадна», она морщится: «Вычурно». Они смеются, спорят, целуются, и в конце концов называют дочь Аней — просто, без суеты. Где тот пыл? Он испарился, как вода из забытой на плите кастрюли.
Вот он на даче, которую сам строил. Руки в мозолях, спина горит, но он сажает молодую яблоню. Катя поливает, а Аня, маленькая, копает лопаткой рядом. «Вырастет?» — «Вырастет», — уверенно говорит он. Яблоня выросла. Плодит каждый год кислые, червивые яблоки, которые никто не ест.
Вот он получает повышение. Лицо начальника, похлопывание по плечу. Чек с приятной цифрой. И… все. Никакой радости. Просто чувство, что вскарабкался на очередную ступеньку бесконечной лестницы, ведущей в никуда. Он купил на премию новый телевизор. Большой, с четкой картинкой. По вечерам они все четверо смотрели его, уткнувшись в свои телефоны.
Он смотрел в потолок, на трещину, напоминавшую извилистую реку на карте неизведанной страны, и понимал: его жизнь — это не жизнь. Это существование по инерции. Работа высасывала соки, но давала оправдание: «Я устал», «Я обеспечиваю». Дом превратился в коммуналку, где каждый отбывал повинность быта. С детьми — сделка: им деньги на «что-нибудь вкусненькое» и новый айфон, ему — иллюзия отцовства. С Катей — холодное перемирие, прерываемое артобстрелами из-за немытой посуды или не вынесенного мусора.
И самое страшное: он не мог вспомнить, когда последний раз делал что-то просто для души. Не для статуса, не по необходимости, а потому что хочется. Хобби умерли тихой смертью где-то между ипотекой и родительскими собраниями. Мечты… Какие мечты? Мечтать было некогда. Надо было платить по счетам.
Однажды ночью его разбудил тихий плач соседа по палате, пожилого мужчину с желтоватым лицом. Тот звал во сне кого-то: «Машенька… прости…» Алексей лежал и смотрел в темноту, и в груди у него что-то оборвалось, оставив после себя ледяную, абсолютную ясность. Он не хочет умирать с этим плачем в горле.
Его осенило как вспышка молнии. Он понял, что ему нужно. Не новую машину или ремонт в квартире. Ему нужна - жизнь. Настоящая. Хотя бы ее остаток.
В день выписки Катя заехала за ним на машине. Дорога молчалива, если не считать ее ворчания о пробках и глупом совещании. Алексей смотрел в окно на мелькающие дворы, на людей, спешащих по своим кругам, и чувствовал странное спокойствие. Гипс на ноге был не символом беспомощности, а доспехами. Щитом от старого мира.
Дома пахло жареной курицей и усталостью. Дочери, Аня и Полина, буркнули «Привет, пап» из-за экранов своих ноутбуков. Все было, как всегда. И все было совершенно иным. Потому что изменился он.
Первая битва случилась через три дня. На семейном ужине.
— Завтра приедет сантехник, наконец-то, — сказала Катя, отодвигая тарелку. — Ты с ним поговоришь, раз я договорилась.
— Не смогу, — спокойно ответил Алексей, доедая пюре.
Катя замерла. — Почему?
— Завтра я записался на курсы.
В кухне повисло недоуменное молчание.
— На какие курсы? — медленно спросила Катя, будто проверяя слух.
— Керамика. Гончарное дело.
Аня фыркнула. Полина подняла глаза от тарелки.
— Ты что, с ума сошел? — Голос Кати зазвенел. — У тебя нога в гипсе! Какая керамика?!
— Руки-то работают. И голова. Я давно хотел.
— Что ты давно хотел? Ты никогда… Ты что, второй кризис среднего возраста переживаешь? После мотоцикла? — Она говорила с издевкой, но в глазах читалась паника. Паника от отклонения от сценария.
— Это не кризис, — сказал Алексей, и его голос прозвучал тихо, но очень четко. — Это решение. Сантехника вызови на субботу, я буду дома.
Он поехал на курсы на такси. Сидел за гончарным кругом, пачкая глиной руки и брюки, и впервые за много лет чувствовал не абстрактную «пользу», а простую, детскую радость от того, что из бесформенного комка под пальцами рождается что-то. Пусть кривое, пусть грубое. Но свое.
Он стал отказываться. Мягко, но твердо. От сверхурочных, которые «нужны для общего блага». От воскресных визитов к теще, которые всегда заканчивались мигренью. Он купил толстый блокнот и начал записывать. Не отчеты. А мысли. Обрывки воспоминаний, глупые стишки, идеи.
Однажды вечером он не стал включать телевизор, а достал с антресолей старый фотоальбом. Девочки, заинтересованные непривычным зрелищем, подсели рядом. Они листали страницы, и он рассказывал. Не нотации, а истории. Как познакомился с мамой. Как они с друзьями ездили на мотоцикле к озеру и ночевали в палатке. Как боялся брать на руки новорожденную Аню.
— Пап, а это кто? — Полина ткнула пальцем в фото, где он, худой и длинноволосый, стоял с гитарой.
— Это я. На втором курсе.
— Ты играл на гитаре? — Аня посмотрела на него с искренним изумлением.
— Пытался, — он улыбнулся. — Пел ужасно.
На следующий день он заказал в интернете недорогой синтезатор. Катя, увидев коробку, просто покачала головой и вышла из комнаты. В ее молчании была уже не ярость, а растерянность. Ее мир, построенный на контроле и предсказуемости, давал трещины.
Кульминация наступила через месяц. Гипс сняли, но ходил Алексей еще осторожно, с палочкой. На работе его вызвал начальник, Геннадий Петрович, отеческий похлопал по плечу.
— Леша, рад, что ты в строю. Как раз кстати. Проект «Восток» — полный аврал. Клиент капризный. Команда будет ночевать в офисе следующие две недели. Ты — ключевое звено. Без тебя никак.
Раньше эти слова наполнили бы его усталой гордостью и чувством долга. Сейчас он смотрел на лицо Геннадия Петровича, на его дорогую, но безвкусную рубашку, и видел лишь тюремщика, который даже замки делает из золота.
— Геннадий Петрович, я не смогу, — сказал Алексей.
— Что? Здоровье? Документ принесешь, договоримся…
— Не здоровье. Я не буду работать по ночам. Вообще.
Начальник опешил. — Ты… шутишь? Ты понимаешь, о чем речь? Это проект на миллионы!
— Понимаю. И я готов делать свою часть в рабочее время. Качественно. Но в шесть вечера я ухожу. У меня… — он сделал паузу, — другие планы.
— Какие планы могут быть важнее карьеры?! — Геннадий Петрович начал краснеть.
— Жизнь, — просто ответил Алексей. — Моя жизнь.
Он вышел из кабинета, и у него дрожали колени, но на душе было пусто и светло. Как после тяжелой, но необходимой операции. Он знал, что его, скорее всего, уволят. И это уже не было страшно.
Дома его ждал шторм. Катя узнала всё от коллеги-сплетницы. Она встретила его в прихожей, бледная, с глазами, полными слез и гнева.
— Ты разрушил всё! — выкрикнула она, не дав ему снять куртку. — Работу! Стабильность! Ради чего? Ради своих дурацких горшков и пианино? Ты думал о нас? О детях? Об их будущем?
Он посмотрел на нее. На эту красивую, измученную женщину, с которой они прошли бок о бок пятнадцать лет, постепенно превратившись в сокамерников. И ему стало ее жаль. Жаль их обоих.
— Я думал о нас, Катя, — сказал он тихо. — Все эти пятнадцать лет я думал только о том, как обеспечить, как соответствовать, как не подвести. И мы умерли. Мы не живем. Мы обслуживаем эту квартиру, эти счета, эту иллюзию. Я не могу больше.
— И что ты предлагаешь?! — она почти выла. — Развестись? Уйти?
— Я предлагаю попробовать начать жить. Вместе. По-другому. Ходить не только в магазин, а в кино. Говорить не только о счетах. Узнать друг друга заново. Но если ты не хочешь… — он сделал шаг, опираясь на палочку. — Если ты не хочешь, то да. Лучше разойтись, чем так.
Она смотрела на него, как на незнакомца. И он, по сути, им и был. Старый Алексей умер в тот момент, когда хрустнула кость на холодном бетоне.
Финал не был сказочным. Его уволили с «почетной» формулировкой «по соглашению сторон». Он нашел работу попроще, в маленькой фирме, с меньшей зарплатой, но с четкими часами. Катя не ушла. Она замерла в тяжелом, настороженном ожидании. Но однажды субботним утром Алексей, хромая, собрал корзину.
— Поедем на дачу, — сказал он не предложением, а констатацией факта.
— Зачем? Там скучно, грязно, — автоматически возразила Катя.
— Сажать дерево. Не яблоню. Дуб. Он растет медленно. Зато лет через сто будет стоять.
Девочки, к удивлению, поддержали идею. Поехали. Было холодно, сыро. Алексей копал яму, превозмогая боль в ноге. Катя сначала стояла в стороне, кутаясь в платок. Потом подошла и стала придерживать саженец. Их руки коснулись в холодной земле. Они не смотрели друг на друга. Но когда дубок, тонкий, с голыми ветками, был наконец посажен, и они все четверо, по глупой традиции, положили на землю вокруг него ладони, Алексей почувствовал не тепло. Еще нет. Но и не лед.
Он выпрямился, глядя на хрупкое деревце. Дорога назад была отрезана. Впереди — неизвестность. Но впервые за много-много лет он чувствовал не тяжесть круга, а дрожь пути. И это было страшно. И это было живо.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!