Звук захлопнувшейся двери был похож на удар молота по наковальне — резкий, металлический, окончательный. Эхо покатилось вниз по бетонным ступеням, множась и затихая, а Елена всё стояла на площадке четвертого этажа, не в силах сдвинуться с места. В ушах звенело, словно после взрыва. Руки, державшие трёхмесячную Анечку, онемели — не от тяжести, а от того, что она сжимала дочь слишком крепко, боясь, что если отпустит хоть на секунду, то всё это окажется правдой. Холодный сквозняк, вечный житель подъездов, полез под тонкую осеннюю куртку, но Лена не чувствовала холода. Пока ещё не чувствовала.
Рядом стоял одинокий чемодан — старый, потёртый, с отломанным колесиком. Это было всё, что Лена успела схватить. Внутри — только детские вещи, пара пелёнок, банка смеси и несколько её свитеров. Ни документов, ни денег, ни зарядки от телефона. Всё осталось там, за этой неприступной дубовой преградой, в квартире, которую она последние два года наивно считала своим домом.
Лена привалилась спиной к холодной стене, пытаясь унять дрожь в коленях. В голове до сих пор звенел визгливый, срывающийся на фальцет голос Людмилы Петровны. Свекровь, эта всегда подтянутая женщина с идеальной укладкой и ледяными глазами, сегодня превзошла саму себя. Казалось, она ждала этого момента месяцами, копила яд, чтобы выплеснуть его именно сейчас, когда Артём, её сын и муж Елены, уехал в длительную командировку на север.
Ссора вспыхнула из-за ерунды — немытой чашки. Но чашка была лишь поводом. Людмила Петровна методично, шаг за шагом, доводила невестку, цепляясь к каждому слову, к каждому движению. А когда Лена, измученная бессонными ночами с капризничающей дочкой, впервые за два года посмела огрызнуться, плотину прорвало. Свекровь не кричала, нет. Она шипела, наступая на Лену, вытесняя её в коридор.
— Ты здесь никто, — чеканила она слова, швыряя с антресоли старый чемодан. — Приживалка из деревни. Думала, окрутила Тёмочку пузом и теперь королевой ходить будешь? Квартира записана на меня, в наследство от мужа. Деньги сына — у меня на карте, пока он в отъезде, чтобы ты, транжира, не пустила всё по ветру.
Лена пыталась возразить, пыталась напомнить, что Артём — её муж, а Анечка — родная внучка, но это только подлило масла в огонь. Людмила Петровна распахнула входную дверь, и ледяной ветер с лестницы ударил в лицо.
— Убирайся вон с детёнышем! Мой сын достоин лучшей жены! — выкрикнула свекровь, и в её глазах в тот момент не было ничего человеческого, только торжество победителя. — И чтобы духу твоего здесь не было! Скажу Тёме, что сбежала ты. Загуляла. Он матери поверит, а не тебе, голодранке.
Щелчок замка, повернувшегося на два оборота, прозвучал как приговор.
Лена опустилась на пол, привалившись к стене и прижимая к себе тёплый свёрток. Анечка завозилась, причмокнула во сне. Надо было что-то делать. Первым делом Лена сунула руку в карман куртки, нащупала телефон. Сердце ёкнуло и упало: чёрный экран безжизненно отражал тусклый свет лампочки в подъезде. Разрядился. Когда она спускалась по лестнице после скандала, хотела позвонить Артёму, но телефон даже не включился.
Паника, липкая и холодная, начала подниматься от желудка к горлу. Куда идти? На улице ноябрь, мороз крепчает с каждым часом. Родители Лены живут за тысячу километров, в маленьком посёлке, и домашнего телефона у них нет, только мобильные, номеров которых она наизусть не помнила — привыкла полагаться на записную книжку смартфона. Подруг в этом городе она так и не завела — Артём всегда хотел, чтобы она занималась домом, да и свекровь ревностно следила за кругом общения, отсекая всех «недостойных».
В кармане звякнула мелочь — сдача с хлеба, которую она забыла выложить вчера. Рублей пятьдесят, не больше. На автобус хватит, но куда ехать?
Анечка захныкала. Лена вздрогнула, подхватила чемодан — тяжёлый, без колеса его приходилось наполовину нести — и начала спускаться по лестнице. Лифта она не стала дожидаться, боясь, что дверь квартиры снова откроется и Людмила Петровна добавит ещё порцию унижений.
На улице было уже темно. Фонари горели через один, освещая двор желтоватым, болезненным светом. Ветер тут же забрался под куртку, куснул за открытые запястья. Лена поправила одеяло на дочке, закрывая личико от колючего снега, который начал срываться с низкого свинцового неба.
Она побрела прочь от дома, сама не зная направления. Просто идти, чтобы не замёрзнуть. Ноги в осенних ботинках начали стынуть уже через пять минут. Мимо проезжали машины, спешили люди, уткнувшись в воротники. Никому не было дела до молодой женщины с чемоданом и младенцем на руках. Город жил своей жизнью, равнодушный и жестокий.
Лена прошла квартал, потом другой. Рука, тянущая чемодан, онемела. Спина ныла. Анечка начала плакать — сначала тихо, потом всё громче и требовательнее. Ей было пора есть, нужно было менять подгузник. Лена остановилась у витрины закрытого магазина, пытаясь загородить собой дочь от ветра, и почувствовала, как по щекам текут горячие слёзы. Бессилие накрывало с головой.
— Чего ревёшь, милая? — раздался хриплый голос совсем рядом.
Лена дёрнулась, отпрянула. Из темноты подворотни, куда не доставал свет фонаря, вышла грузная фигура. На женщине было надето что-то невообразимое: старое пальто, поверх него вязаная шаль, на голове — мужская ушанка. Лицо одутловатое, красное от холода и, возможно, спиртного, но глаза смотрели ясно и даже с каким-то сочувствием.
— Я... мне некуда идти, — вырвалось у Лены. Обычно она обходила таких людей стороной, боялась их, брезговала, если честно. А сейчас эта бездомная казалась единственным живым существом во вселенной, которое обратило на неё внимание.
Женщина подошла ближе, заглянула в свёрток.
— Ох ты ж, божечки, совсем кроха, — покачала она головой. — Замёрзнет ведь. И ты заколеешь. Гляди, губы уже синие. Выгнали?
Лена лишь кивнула, не в силах говорить из-за кома в горле.
— Мужик или свекруха? — со знанием дела уточнила незнакомка. — По глазам вижу, свекруха. Звери нынче люди пошли, звери... Меня вот зять выставил, как дочка померла. Ну да ладно. Меня баба Валя зовут. Слушай, девка, тут стоять нельзя. Мороз нынче лютый будет, к ночи градусов двадцать обещают. Ребёнок не выдержит.
— У меня телефон сел... И денег нет, — прошептала Лена. — Мне бы только позвонить мужу...
— Позвонить — это дело хорошее, только где ж ты сейчас зарядку найдёшь? В кафе тебя в таком виде не пустят, да и закрыто всё уже в этом районе, спальный ведь, — баба Валя потерла замёрзшие руки. — Пойдём со мной. Тут недалеко, котельная заброшенная. Там тепло. Не хоромы, конечно, но от ветра спрячешься. Там наши сидят, не обидят.
Лена колебалась. Идти с бездомной в подвал? Ещё месяц назад она бы с презрением отвернулась. А сейчас... Очередной порыв ветра, от которого Анечка закатилась громким плачем, решил всё за неё.
— Ведите, — выдохнула она.
Баба Валя ловко подхватила тяжёлый чемодан своей натруженной рукой.
— Идём, идём, голуба. Тут дворами срежем.
Они шли минут десять через тёмные, заваленные мусором и снегом проулки. Лена прижимала дочь к груди, молясь всем богам, чтобы не совершить ошибку. Наконец они подошли к низкому кирпичному зданию, наполовину ушедшему в землю. Железная дверь была приоткрыта, из щели валил густой пар.
Внутри пахло сыростью, плесенью и дешёвым табаком, но зато здесь было тепло. Даже жарко. Вдоль стен шли толстые трубы, обмотанные тряпками. На полу, на каких-то матрасах и картонках, сидело несколько человек. Двое мужчин неопределённого возраста играли в карты, ещё одна женщина спала, укрывшись старым пуховиком.
При появлении Лены разговоры стихли. Все уставились на чистенькую, хорошо одетую девушку с младенцем.
— Принимайте пополнение, — громко объявила баба Валя. — И цыц мне! Кто косо посмотрит — глаза выцарапаю. Видите, беда у человека. С дитём малым на мороз выгнали.
Мужики молча переглянулись и подвинулись, освобождая место у самой горячей трубы.
— Садись, дочка, грейся, — один из них, с густой седой бородой, протянул ей кусок картона, чтобы не садиться на голый бетон. — Не бойся, мы не кусаемся. Жизнь, она, знаешь ли, штука такая... Сегодня ты на коне, а завтра под конём.
Лена опустилась на импровизированную скамейку. Тепло труб начало медленно проникать сквозь одежду, размораживая оцепеневшее тело. Она первым делом развернула Анечку. Девочка была тёплой, щёчки розовые — не замёрзла. Слава богу.
— Есть хочет? — спросила баба Валя, присаживаясь рядом.
— Да. У меня смесь в чемодане. И вода была в термосе, надеюсь, не остыла.
Лена дрожащими руками приготовила еду. Когда дочка, жадно причмокивая, начала есть из бутылочки, напряжение немного отпустило. Но главная проблема оставалась — связь.
— Мне бы зарядить телефон... — Лена подняла глаза на своих новых знакомых. — Хоть на пять минут. Муж вернётся только завтра, но я должна ему написать. Он не знает...
Бородатый мужчина почесал затылок.
— Розетка-то есть, вон там, в углу, где щиток. Но зарядки у нас отродясь не водилось. У нас и телефонов-то нет, пропили всё, чего уж греха таить.
Лена с надеждой посмотрела на бабу Валю. Та нахмурилась, вспоминая.
— Погоди-ка. Был тут у нас паренёк один, Сенька. Он всё в этих проводах ковырялся, радио чинил. Месяц как помер, царствие небесное, а барахло его мы в ящик сложили. Глянь, Михалыч, может там чего завалялось?
Михалыч, кряхтя, поднялся и подошёл к груде хлама в углу помещения. Он долго гремел какими-то железяками, перебирал мусор. Лена следила за ним, затаив дыхание.
— Во! — торжествующе воскликнул он, поднимая вверх перепутанный моток проводов. — Блок какой-то есть. И провод... Вроде такой, как сейчас у всех, плоский.
Лена схватила провод, едва не выронив пустую бутылочку. Руки дрожали так, что она не сразу попала в разъём. Подошла к стене, где торчала оголённая розетка. Было страшно — вдруг ударит током или телефон сгорит? Но выбора не было.
Она воткнула вилку. Секунда, вторая... Экран телефона моргнул и показал значок батареи.
— Есть! — выдохнула она.
Окружающие одобрительно загудели. Казалось, эти чужие, опустившиеся люди переживали за неё больше, чем родная свекровь.
Лена сидела на корточках у розетки, гипнотизируя экран. Телефон включался мучительно долго. Три процента. Этого должно хватить. Как только сеть появилась, посыпались уведомления, но она их смахнула. Дрожащими пальцами открыла мессенджер. Артём был "в сети" два часа назад.
Она начала печатать, стараясь быть краткой, боясь, что телефон снова вырубится.
«Тёма, мама выгнала меня с Анечкой. Мы на улице. Денег нет, ключей нет. Я в какой-то котельной с бездомными, адрес примерно...» — она спросила у бабы Вали название улицы и номер дома напротив. — «Приезжай, умоляю. Нам некуда идти. Люблю тебя».
Нажала «отправить». Сообщение улетело, появилась одна галочка. Потом вторая — доставлено. Но не прочитано.
Лена ждала. Минута тянулась как час. Четыре процента заряда. Пять. Ответа не было. Может, он спит? Или занят работой? Или... или Людмила Петровна уже позвонила ему и рассказала свою версию? Что если он поверил матери? Что если он думает, что Лена правда бросила семью, сбежала с любовником, как наплела свекровь?
От этой мысли стало трудно дышать. Артём всегда был маменькиным сыном. Всегда верил матери. Сколько раз за эти два года Лена пыталась пожаловаться на мелкие придирки, а он отмахивался: «Да ладно, мама просто переживает, она хочет как лучше». А если и сейчас...
— Ну что? — спросила баба Валя.
— Отправила. Пока молчит.
— Ничего, — утешила женщина. — Главное, что живы. Переночуете тут. У нас тихо. Крысы, правда, бегают, но они сытые, не тронут. Ты, дочка, ложись к стене, там теплее. Я покараулю.
Лена отключила телефон, чтобы сберечь заряд, и вернулась на матрас. Анечка уже спала, сытая и довольная. Лена легла рядом, укрыв себя и ребёнка своим пальто и каким-то старым пледом, который дал Михалыч.
Сон не шёл. Каждый шорох заставлял вздрагивать. В голове крутились страшные мысли. Что, если Артём не приедет? Что, если он поверит матери? Куда ей податься утром? В социальную службу? В полицию? Но без документов будет сложно что-то доказать. А Людмила Петровна наверняка уже продумала свою версию до мелочей.
Где-то ближе к полуночи Лена почувствовала, что Анечка горячая. Слишком горячая. Приложила губы ко лбу — температура. Не сильная, но есть. Господи, только не это. Не болезнь. Не здесь.
— Баба Валя, — прошептала она в темноту. — У дочки температура...
Старуха тут же подошла, пощупала лобик.
— Ну, тёпленькая чуток. Это от стресса, небось. Детки так реагируют. Главное, чтоб не поднималась. Следи. Если что — холодный компресс на лобик, водичкой смочи.
Лена прижала дочь ближе, чувствуя, как страх сжимает горло. Не спать. Нельзя спать. Надо следить.
Ночь тянулась бесконечно. Обитатели котельной захрапели, лишь иногда кто-то бормотал во сне. Баба Валя сидела рядом, тихонько перебирая какие-то тряпочки, и иногда поправляла одеяло на Анечке.
— Спи, девка, спи, — шептала она. — Утро вечера мудренее.
Под утро Лена провалилась в тяжёлое, липкое забытьё. Ей снилось, что она бежит по бесконечному снежному полю, а сзади гонится Людмила Петровна с огромной метлой и смеётся.
Проснулась она от резкого звука. Скрежет металла. Кто-то рвал входную дверь.
Лена подскочила, сердце бешено колотилось. В котельной было ещё темно, но сквозь щели пробивался серый утренний свет. Обитатели подвала тоже повскакивали.
— Кто там?! — гаркнул Михалыч, хватая кусок арматуры.
Дверь распахнулась с грохотом. В проёме стоял мужской силуэт. Высокий, широкоплечий, в расстёгнутой куртке.
— Лена! — крик был полон отчаяния и ярости.
— Артём... — Лена не верила своим глазам. Она попыталась встать, но ноги затекли, и она чуть не упала.
Мужчина в два прыжка оказался рядом. Он упал перед ней на колени, не обращая внимания на грязный пол, схватил её лицо ладонями, вглядываясь в глаза. Его руки тряслись, лицо было бледным, глаза красными.
— Живая... Господи, живая, — шептал он, ощупывая её, потом перевёл взгляд на спящую Анечку. — И Аня... Лена, прости меня, прости, дурака!
Он прижал их обеих к себе так сильно, что Лене стало трудно дышать, но это были самые желанные объятия в мире. Она заплакала, уткнувшись ему в плечо, вдыхая родной запах, смешанный с запахом бензина и морозной свежести.
— Я думала, ты не приедешь... Думала, ты матери поверишь...
— Я сообщение увидел только в четыре утра, связь на объекте плохая была, — сбивчиво говорил Артём, гладя её по волосам. — Я сразу в машину и гнал как сумасшедший. Триста километров за три с половиной часа...
Он поднял голову и осмотрел мрачное помещение, трубы, нищих, которые жались к стенам. В его глазах стоял ужас.
— Ты здесь ночевала? Боже мой... Я же говорил матери, что доверяю ей квартиру, пока меня нет. А она... Господи, что она сделала...
Артём поднялся, бережно поддерживая жену. Потом повернулся к обитателям котельной. Те смотрели настороженно.
— Кто ей помог? — спросил он хрипло.
— Да все мы, милок, — подала голос баба Валя. — Но привела я. Замёрзли бы они на улице-то.
Артём полез в карман, достал бумажник. Выгреб всё, что там было — крупные купюры, мелочь, всё до копейки. Подошёл к бабе Вале и вложил ей в руку толстую пачку денег.
— Спасибо, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Спасибо вам за мою семью. Я этого никогда не забуду.
Баба Валя ошарашенно смотрела на деньги. Такой суммы она не видела, наверное, никогда в жизни.
— Да господь с тобой, сынок... Много это, — пробормотала она.
— Берите. Купите еды, одежды... Спасибо, — повторил он.
Он подхватил чемодан, другой рукой обнял Лену, которая держала Анечку, и повёл их к выходу. У машины, огромного внедорожника, стоящего прямо на сугробе у входа, он усадил их, включил печку на полную мощность.
— Куда мы теперь? — тихо спросила Лена, когда они отъехали.
Артём сжал руль так, что пальцы впились в кожаную оплётку. Его лицо закаменело, скулы ходили ходуном.
— Домой, — сказал он коротко. — К моей матери.
— Нет! Тёма, я не хочу, я боюсь! Она...
— Не бойся, — перебил он её, и в голосе его зазвенела сталь, которую Лена раньше никогда не слышала. — Теперь я здесь. И разговор будет коротким.
Они ехали молча. Артём гнал машину, нарушая правила, но Лене было уже всё равно. Главное, он рядом. Он поверил.
Когда они поднялись на этаж, Артём не стал звонить. Он открыл дверь своим ключом.
В квартире пахло кофе и сдобой. Людмила Петровна сидела на кухне в нарядном халате и пила чай, листая журнал. Увидев сына, она вскочила, лицо её озарилось улыбкой, но тут же сменилось выражением притворной скорби, когда она заметила Лену за его спиной.
— Тёмочка! Сынок! Ты вернулся! — воскликнула она, всплеснув руками. — А я тебе звонить собиралась, горе-то какое... Эта... вертихвостка твоя, представляешь, вчера собрала вещи, ребёнка в охапку и заявила, что уходит к какому-то хахалю! Я её останавливала, умоляла подумать о семье, а она мне в лицо рассмеялась! Сказала, что ты ей надоел, что денег мало...
Артём молчал. Он стоял посреди коридора, не разуваясь, и смотрел на мать тяжёлым, немигающим взглядом. Людмила Петровна осеклась. Улыбка сползла с её лица.
— Тёма? Ты чего? Ты что, привёл её обратно? Сынок, она же тебе изменяла! Она же...
— Я видел, мама, — тихо сказал Артём. Голос его был страшен в своей спокойной ярости. — Я видел, где она ночевала. В котельной. С бездомными. Потому что ты выгнала её на мороз. С нашей трёхмесячной дочерью.
— Это она врёт! — голос свекрови сорвался на крик, она попятилась к окну. — Она всё придумала! Нажаловалась, гадина...
— Я видел сообщение, — продолжал Артём, делая шаг вперёд. — Я видел время — девять вечера. Я видел её состояние. Грязь на одежде, синяки под глазами, руки в ссадинах. И я знаю свою жену. А теперь, оказывается, я узнал и свою мать.
— Я хотела как лучше! — сорвалась на крик Людмила Петровна, поняв, что отпираться бесполезно. — Она тебе не пара! Деревенщина! Она тебя недостойна! Ты бы нашёл себе нормальную, обеспеченную...
— Замолчи, — оборвал её Артём. — Просто замолчи.
Он прошёл в комнату, открыл шкаф, где хранились документы на квартиру.
— Эта квартира оформлена на меня, — сказал он, доставая папку. — Дарственная от отца. Он подарил её мне на свадьбу, помнишь? А ты говорила Лене, что квартира твоя, чтобы она чувствовала себя приживалкой. Ты жила здесь, потому что я хотел, чтобы тебе было комфортно. Но ты лишила комфорта и безопасности мою семью. Мою жену и мою дочь.
— Ты выгонишь мать? — лицо Людмилы Петровны исказилось, она схватилась за сердце. — Из-за этой...
— Я не выгоняю тебя на улицу, как ты сделала с ними, — отчеканил Артём. — У тебя есть дача. Зимняя, тёплая, со всеми удобствами. Собирай вещи. Сейчас. Я отвезу тебя туда.
— Но Тёмочка...
— Сейчас! — рявкнул он так, что зазвенела посуда в серванте. — И чтобы я больше никогда, слышишь, никогда не слышал от тебя ни слова о Елене. Иначе ты забудешь, что у тебя есть сын.
Людмила Петровна застыла. Она смотрела на сына, и, кажется, только сейчас поняла, что проиграла. Окончательно и бесповоротно. Она ничего не ответила, только развернулась и пошла в свою комнату. Через десять минут она вышла с сумками, постаревшая сразу лет на десять, сгорбленная. Она не смотрела ни на сына, ни на невестку.
Артём молча взял её сумки и вынёс в коридор. Потом вернулся к Лене, которая всё это время стояла в прихожей, прижимая к себе Анечку.
— Всё закончилось, — сказал он, обнимая их. — Теперь точно всё. Прости, что я был слеп. Прости, что не защитил раньше.
Лена уткнулась ему в грудь. Сил не было даже на радость, только огромное, тёплое облегчение разливалось по телу.
— Иди в душ, согрейся, — нежно сказал он. — Я закажу еду и займусь Анечкой. А потом отвезу мать. Мы больше не будем зависеть от её настроения. Никогда.
Лена кивнула. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой скрылась злая, несчастная женщина, пытавшаяся разрушить их жизнь. Она зашла в ванную, включила горячую воду и впервые за сутки посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела уставшая, измученная женщина. Но живая. И со своей семьёй.
Она выжила. Она сберегла дочь. И теперь всё будет по-другому.