Образ или реальность? Почему историки не верят в телегу с женщинами.
«…и творили насилие над женами дулебскими: когда обрину (авару) нужно было ехать, он не запрягал ни коня, ни вола, но приказывал запрячь три, четыре или пять женщин в телегу и везти его — обрина».
Знаете, этот отрывок из летописи — один из тех случаев, когда историки испытывают противоречивые чувства. С одной стороны, это эмоционально насыщенный, символически ёмкий образ. С другой — именно такие яркие детали и должны вызывать самую серьёзную критическую проверку.
Первое и главное: летопись создавалась в XII веке, спустя полтысячелетия после самих событий. Автор записывал не хронику, а легендарную, устную память, которая к тому времени прошла через сотни пересказов. Представьте себе игру «испорченный телефон», но длиной в пятьсот лет, где каждый рассказчик добавлял что-то для красочности или морального урока. Цель летописца была не столько задокументировать факт, сколько объяснить, почему эти «обры» исчезли — им отомстил Бог за гордыню. Это богословско-нравоучительный рассказ, что типично для средневековой историографии, где события осмыслялись через призму божественного воздаяния.
Сама деталь с телегой — это мощный архетипический образ унижения, встречающийся в фольклоре и хрониках разных народов. Запрячь женщин вместо волов или лошадей — значит не просто обложить данью, а сломать саму основу общества, его человеческий и природный порядок. Это символ абсолютного порабощения. Стоит ли воспринимать это буквально? Скорее всего, это собирательный образ всех бедствий, которые принесли авары: насилие, грабёж, увод в рабство. Составитель летописи свёл эти ужасы в одну ёмкую, шокирующую картину, чтобы её запомнили.
Здесь важно и то, что летописец говорит исключительно о дулебах, а не обо всех славянах. Это позволяет предположить, что именно предки волынян (или какая‑то их часть) понесли самое тяжёлое бремя аварского ига, возможно, находясь в непосредственной близости от центров каганата. Для других славянских племён власть аваров могла осуществляться опосредованно — через местных князьков, с обязанностью поставлять воинов.
Так что перед нами не протокольная запись, а историческая память, пропущенная через призму морали и эпического стиля. Она говорит нам не столько о конкретных событиях VII века (хотя основа — подчинение и насилие — вряд ли вызывает сомнения), сколько о том, как потомки осмысляли своё прошлое. Они помнили завоевателей не как администраторов или сборщиков дани, а как чудовищных насильников, посягнувших на самое святое — на своих женщин, на свой домашний очаг. И эта память, эта травма, зафиксированная в летописи, оказалась важнее и долговечнее любых сухих фактов о размерах дани или маршрутах походов.
Правда здесь не в деталях, а в эмоциональном ядре: славяне запомнили аварское иго как время глубочайшего унижения. И в этом смысле летописный образ, пусть и гиперболизированный, передаёт историческую правду чувств, а не цифр.
Кара небесная или исторический процесс?
«Были же обры телом велики и умом горды, и Бог истребил их, и умерли все, и не осталось ни одного обрина. И есть поговорка на Руси до сего дня: „Погибли как обры“, — которых нет ни племени, ни потомства.»
Это ключевой момент, где историк должен быть особенно осторожен. Летописный рассказ о внезапной гибели — блестящий образец того, как работает историческая память и как создаются мифы о прошлом.
Этот пассаж — не просто историческое описание, а морально-теологический вывод. Летописец видит здесь не политический или военный крах, а божественное возмездие. Гордыня («умом горди») и жестокость («насилие творяху») наказаны свыше. Это классическая библейская схема: грех → наказание → исчезновение. В такой логике не нужно объяснять сложные причины — достаточно констатировать кару Господа.
Однако описанное в «Повести временных лет» — несомненно, сильнейшее преувеличение, обусловленное ретроспективным взглядом. Аварский каганат не пал в одночасье. Его упадок был длительным процессом, растянувшимся на весь VIII век. Авары потерпели ряд серьёзных военных поражений (например, от франков Карла Великого в конце 790‑х годов); их истощали постоянные восстания подчинённых славян, а возможно, и внутренние распри. Это был не мгновенный коллапс, а медленное разложение и военный разгром.
Самое интересное — летописец говорит с позиции человека, для которого авары уже абсолютная древность, почти мифические существа. Фраза «ни племени, ни потомства» показывает: ко времени написания летописи (начало XII века) от аваров в Восточной Европе не осталось ни отдельного народа, ни даже ясно узнаваемой группы. Они полностью растворились среди других — главным образом, среди славянского населения Паннонии и Балкан. Это и впрямь кажется «чудом»: могучий народ-завоеватель словно испарился. Но чуда нет — есть ассимиляция. Победители‑славяне переняли у аваров многое: элементы военного дела, возможно, социальные институты, — но при этом поглотили их демографически.
Здесь мы подходим к главной “хитрости” летописного текста. Он создаёт идеальную, замкнутую историческую драму для славянского самосознания: были жестокие угнетатели → Бог покарал их за зло → они бесследно исчезли → а мы, их жертвы, остались и даже сохранили о них поговорку. Эта поговорка — «сгинули, как обры» — и есть кульминация. Это не просто фольклор, а акт исторического суда, вынесенного народом. Своим существованием она доказывает правоту и окончательность победы над когда‑то страшным врагом.
Таким образом, летописец даёт нам не факт, а глубоко осмысленный итог. Он фиксирует не момент падения Аварского каганата, а то, как о нём вспоминали спустя века на Руси: как о справедливо стёртом с лица земли явлении. И в этом смысле его рассказ бесценен — он показывает, как рождается исторический миф, который становится важнее реальных событий, потому что он объясняет мир и укрепляет идентичность тех, кто этот миф рассказывает.