Дарья Десса. Авторские рассказы
Гендерный поворот
Когда Лика пришла учиться в их группу колледжа в середине сентября, все невольно, а кто-то и откровенно уставившись, обратили на неё внимание. Она была, как в ту пору говорили, запросто и емко, неформалка. Но не та, что пытается, а та, что будто родилась и выросла из этого. На голове – не просто выкрашенные пряди, а целая архитектурная композиция из волос неестественного лилового и кислотно-зеленого цвета, собранных в пучки и хвосты непостижимым образом, будто гнездо экзотической птицы. Колечки пирсинга поблескивали не только в ушах, но и в брови, и в крыле носа, будто метки на карте её лица. Парочка татуировок на шее, изящных и мрачноватых, выглядывала из-под ворота, и уж одежда… Её наряд был не просто одеждой, а доспехами или манифестом: чёрная, потёртая кожа куртки, перехваченная ремешками с бляхами, узкие джинсы, расписанные маркером и истрёпанные по кромкам, высокие грубые ботинки на шнуровке. Повсюду заклёпки, молнии, цепи – не столько украшения, сколько детали некой защитной системы, атрибуты какого-то непонятного, пугающе взрослого и оттого особенно манящего молодежного стиля.
В ту пору Лике было всего пятнадцать лет, но вела она себя, не в пример другим девчонкам из группы, которые ещё мысленно доигрывали в школу, с подчеркнутой, выверенной взрослостью. В её понимании это означало целый свод правил: курить исключительно толстые, крепкие сигареты (в язвительную противовес тонким «бабским»), да не по одной, а непременно по две пачки в день, окурки которых она выбрасывала с точным, резким щелчком. Пить после занятий не сок, а какой-нибудь коктейль из жестяной банки – благо, ларек был прямо через дорогу, и продавщица, давно зная Лику, без слов протягивала ей «то самое». Иногда, к месту и не очень, отпускать матерные словечки, звучавшие у неё не как грубость, а как особая пунктуация, расставляющая жизненные акценты. И, конечно же, иметь на всё собственный, безапелляционный и насмешливый взгляд, которым она окидывала и учебники, и преподавателей, и однокурсниц.
Да, про самое, с её точки зрения, главное чуть не забыли – парни. С ними Лика начала встречаться, как она сама смутно помнила, ещё в седьмом классе, причем, как она неряшливо бросала в разговоре, затягиваясь и выпуская струйку дыма вбок, «по самое не балуйся». Многие девушки в группе к пятнадцати уже испытали первую влюбленность, невинные поцелуи за гаражами, но в немногословии Лики, в её небрежных намёках и загадочных полуулыбках звучало нечто иное, очень взрослое и тёмное. То, чего этим «мелкашкам», как она мысленно, а иногда и вслух называла остальных, хотя сама была их ровесницей, и представить-то страшно было, не то что пережить.
Поскольку больше всего на свете, даже больше, чем парней, обожала Лика мотоциклы – не как транспорт, а как символ, звук и запах свободы, – круг её друзей был соответствующим. Это были байкеры, не мальчики, а мужчины с руками в масле и ветром в лицах. С ними она носилась по ночному городу, цепляясь за кожаные спины, участвовала во всяких тусовках и рок-фестивалях на окраинах, и хотя своего «железного коня» у неё не было, в той среде её принимали за свою, настоящую девчонку, что ценилась выше любых титулов.
На втором курсе у Лики начался, как она сама определяла, не «понты», а настоящий, серьёзный роман. Да не с прыщавым юнцом-однокурсником, а с двадцатишестилетним парнем по имени Серёга, хотя внешне он больше был похож на мужика: приезжал за ней на учебный двор на рокочущем чёрном байке, весь затянутый в кожу, потёртую до блеска на коленях, в крутом, зеркальном шлеме, из-под которого во все стороны торчала густая, рыжая борода. Лика, небрежно кивая на прощанье подружкам, с лёгкостью лани, но с отточенным театральным изяществом прыгала к нему на заднее сиденье, делано прижималась щекой к его широкой спине (смотрите, мол, завидуйте, какой у меня крутой мэн), и они, взрывая тишину парадного входа диким рёвом, уносились прочь, оставляя за собой лишь запах гари и облако восхищённо-испуганных пересудов.
Весело, громко и на самых высоких оборотах проводила Лика свои годы учебы в колледже. Детали своего бурного романа с тем байкером она, не стесняясь в выражениях и красках, выкладывала своим немного ошарашенным однокурсницам на перекурах или за чаем в столовой, и те порой замирали, бледнея или краснея, в шоке от услышанного. Потому как Лика сообщала уж слишком смелые, личные подробности их времяпрепровождения, смакуя детали. И было там много не просто взрослого, а какого-то нарочито нестандартного, опасного, что одновременно и пугало, и гипнотически притягивало.
На третьем курсе, в самом его начале, Лика пережила сразу два крупных, сокрушительных потрясения, переломивших что-то внутри. Первое случилось буквально через пару недель после начала занятий, в туманное и промозглое утро. Она со своими друзьями-байкерами, забив на скучную учёбу и пару, отправилась в спонтанную поездку смотреть какие-то «ужасно красивые», как она выразилась, озёра в глубинке. Их было одиннадцать человек – братьев и сестёр по духу – на шести мотоциклах, и настроение бесшабашное, предпраздничное.
В ту пору уже зарядили затяжные осенние дожди, превращавшие дороги в чёрные зеркала. Трасса была мокрая и коварная, усыпанная опавшими листьями. И когда их шумная, разукрашенная колонна на полной скорости проезжала через сонную деревушку с уютным названием Осинки, на скользком повороте один из байков, шедший прямо перед Ликой, неожиданно занесло. Ехали на нем двое – парень по кличке Медведь и его девушка Катя, – одни из самых уважаемых, основателей того самого байкер-клуба, в котором вилась и Лика. По жуткой, абсурдной случайности, вынесло их юркую машину и выброшенные из седла тела прямо под колёса встречной, тяжело груженой фуры, тащившей лес. Не было ни шанса, ни мига на спасение. Они не выжили. А мотоцикл, эта гордая стальная птица, был просто разорван, раздроблен на мелкие, бессмысленные части, разбросанные по обочине на десятки метров вместе с обрывками кожи и ярких тканей.
Три месяца спустя, аккурат под самый канун Нового года, когда город сверкал мишурой и натянутой праздничностью, Лика вдруг с ледяной ясностью поняла, что беременна. Это знание пришло не как озарение, а как тихий, неумолимый приговор. Все сомнения развеял тест, две полоски на котором казались ей не предвестниками жизни, а чертой, за которой – обрыв.
Но настоящая беда ждала впереди. Когда она, собрав остатки надежды и наигранной бравады, сообщила новость парню, тот даже не стал делать вид. Он выдохнул дым, посмотрел куда-то мимо и твердо, почти буднично, заявил:
– Избавься от него. Решай. Родишь – алименты будешь через суд выбивать, небось наслышана, как это долго и весело. Мне дети сейчас не в кайф, да и вообще, не в тему.
Будь на месте Лики другая девушка, с иным опытом и стержнем, послала бы она этого брутального хама куда подальше, оскорбившись до глубины души. Но влюбленная по уши, запутавшаяся в паутине его крутости и своего жеста Лика не смогла. В его словах прозвучала та самая «взрослая» правда, которой она так долго и наивно поклонялась. И, съёжившись внутри, проглотив ком унижения, она молча кивнула. Через неделю, с пустым взглядом и сжатым в камень сердцем, она пошла в поликлинику, стараясь не думать ни о чём.
Четвертый курс для Лики прошёл в тумане. Он растворился в бесконечных, почти беспорядочных поездках куда глаза глядят – на электричках, попутках, дешёвых автобусах. Этими побегами она густо, до потери вкуса, приправляла пресное и теперь абсолютно бессмысленное блюдо под названием «учеба». На занятиях её видели редко и мельком: появлялась, бледная и отстранённая, только чтобы взять задание или сдать какую-нибудь «хвостовую» работу. Казалось, она физически не могла выносить этих стен, этих лиц, этого воздуха, напоминавшего о прежней жизни. Но каким-то чудом, на одном лишь остаточном упрямстве и памяти, сессии она умудрялась сдавать с грехом пополам, получая тройки, которые теперь её совершенно не волновали.
И вот, когда наступил пятый, последний курс, и байкерша Лика пришла в колледж впервые за много месяцев, её… никто не узнал. Даже старый охранник на входе, видавший всякое, прищурился, внимательно посмотрел на стройную, скромно одетую девушку без единого намёка на былую бунтарскую атрибутику и сухо бросил: «Студенческий, девушка, покажите». Лика молча достала из простого тканевого кошелька потрёпанную карточку. Охранник сверил фото с лицом, качнул головой от удивления и махнул рукой: «Проходи».
Когда она вошла в аудиторию, наступила секундная пауза. Взгляды скользнули по ней и тут же отводились – обычная студентка, новенькая, наверное. Но когда она тихо села на своё старое место, по рядам прошел сдержанный, нарастающий гул удивления. Не было больше той разудалой дивчины, что четыре года оглушала всех своим присутствием. Исчезла кожа, металл, дымовая завеса и прочая атрибутика. Вместо неё в класс вошла просто девушка. Обычная, даже симпатичная, с чистым, без косметики, лицом. Одетая недорого, но стильно и аккуратно – джинсы, простой свитер, легкая куртка. Ни колец в бровях, ни лиловых хвостов. Из всего громкого арсенала прошлого остались на виду лишь две татуировки на шее, да и те теперь выглядели не вызовом, а печальными, забытыми памятными знаками.
У Лики в группе не было близких подруг, только приятельницы по перекурам и сплетням. Поэтому ни у кого не хватило духу, смелости или просто человеческого участия подойти и спросить: «Привет, что случилось? Куда всё делось?» Ведь пропали не только заклёпки – пропал сам ритм её жизни. Не стало перекуров у подъезда стайкой, не слышно было после пар оглушительного рева мотоциклов, не долетали до соседних кабинетов её хриплый смех и резкие словечки. От той Лики, что когда-то шокировала и притягивала, не осталось практически ничего. Словно человека подменили. Но что, какая такая сила могла вывернуть личность наизнанку?
Сначала по группе, а потом, как круги по воде, и по всему колледжу поползли слухи, один невероятнее и зловещее другого. Сплетничали на переменах, в столовой, в соцсетях. Одни, глядя на её новую хрупкость и бледность, с уверенностью шептали, что Лика «подсела на что-то тяжёлое» и всё лето провела в рехабе, оттого и вид «сушёный». Другие, помнившие её исчезновения в прошлом году, строили догадки о неудачном аборте, после которого пришлось долго и мучительно «чиститься» и восстанавливаться. Третьи, с воображением, подогретым криминальными сериалами, уверяли, что она вляпалась со своими байкерами в какую-то грязную историю – то ли разборки, то ли торговля чем – и её «отмазали» только в обмен на сотрудничество со следствием. «Потому-то, – говорили знатоки, – от неё все её крутые друзья и отвернулись. Сдала она их, стукачка. Теперь прячется».
Но никто, абсолютно никто не знал правды. Лика не посвящала в свою личную жизнь никого. Она превратилась в тихую, вежливую, немного отстранённую девушку, которая приходила, училась и уходила. Лишь её старшая сестра Кира, жившая за полторы тысячи километров, с которой они ночами говорили по видеочату, знала истинную причину этой ломки и мучительного преображения. Виноват был тот самый байкер, её кумир и любовь. Он мало того, что холодно заставил избавиться от ребенка, так ещё и нанёс последний, самый сокрушительный удар – предал. Причем сделал это с такой жестокой простотой, что от этого не было защиты.
Случилось это уже после больницы, когда физическая боль притупилась, а душевная только разгоралась. Они провели вместе ночь, будто в попытке всё вернуть. Утром он умчался, как обычно. Лика, ещё храня иллюзию близости, нежилась в постели, слала ему в мессенджер смешные сообщения, милые, чуть кокетливые фотографии… Ответа не было. Часы тянулись в гнетущей тишине. Лишь поздно вечером пришло сухое, без знаков препинания, сообщение: «У меня жена рожает не пиши мне больше».
Это были всего несколько слов. Но они сработали как аккуратный, хирургический разрез, перерезавший всё разом: и любовь, и веру, и всю её выстроенную годами личину крутой, взрослой девчонки. Под ней оказалась просто обманутая, униженная, растерянная девочка. Этот удар, этот обжигающий стыд и осознание всей глубины своего наивного самообмана оказались сильнее любого горя. Они не сломали её окончательно, а заставили выжигать прошлое дотла. Она решила не просто сменить имидж, а бросить прежнюю жизнь целиком. Навсегда. Чтобы ни одна деталь, ни один запах, ни один звук не мог вернуть её в тот тупик, в тот жалкий спектакль, участником которого она была все эти годы. Её молчание теперь стало не тайной, а саваном, в который она добровольно завернула своё прежнее бесшабашное «я».