Дарья Десса. Авторские рассказы
Дракон
Знаете, на что способна женщина на шестом месяце беременности? О, на такие чудесные и невообразимые вещи, вы себе представить не можете. Возьмите вот свою самую безумную кулинарную идею, и она по сравнению с тем, что придумать может беременная леди, покажется простейшей ерундой, детским лепетом на кухне. Это не просто каприз – это целая вселенная вкусов, где соленое огурцы дружат с шоколадным мороженым, а селедка под шубой мечтает о карамельной глазури.
В этом в очередной раз убедился Гена, когда его разбудила красавица-жена Валерия. Посмотрел он, с трудом разлепив слипшиеся от сна очи, на часы: те показывали 03:02. В доме стояла та особая, густая ночная тишина, которая возможна только в это время. Потом кто-то из соседей просыпается, и понеслось…
– Что случилось? Тебе плохо? – взволнованно спросил муж, мгновенно протрезвев от сна и инстинктивно положив руку на лоб второй половины.
– Да. Мне – плохо, – сказала она твердым, даже металлическим в тишине голосом. Читалось в нем многое. Не только бессонница и еще какое-то тайное, настойчивое желание, но и легкая, почти театральная трагедийность.
– Что такое?! – разволновался еще больше Гена, уже представляя самое худшее. – Где болит? Скорую может вызвать? Ты скажи!
– Желудок у меня болит, – важно, с паузами, сказала Валерия, глядя куда-то в пространство над его головой.
– Я не знаю, что беременным можно. У тебя колит? Режет? Или изжога? – продолжал допытываться Гена, в панике перебирая в памяти содержимое аптечки.
– Геночка, ты меня любишь? – вдруг спросила жена, превратившись в мгновение ока в ласковую, мурлыкающую кошечку. Прижалась к его груди лицом, потерлась щекой о майку. Погладила по руке своими теплыми ладонями. – Скажи, любишь?
– Конечно люблю. Больше всех на свете. Тебя и малыша, – Гена нежно погладил супругу по округлившемуся животику, почувствовав под ладонью легкий, таинственный толчок. – Так что у тебя болит, солнышко? Не томи.
– Геночка, если ты меня любишь, привези мне консервированных ананасов. Пожалуйста, – сказала Валерия и посмотрела ему в глаза тем самым взглядом, который умел изображать Кот в сапогах из мультика про Шрека: огромным, влажным и полным бесконечной тоски по невозможному. – Я уже полгода в этом беременном рабстве, – зачем-то грустно и драматично добавила она, вздохнув так, будто несла на своих плечах все тяготы мироздания.
Гена на секунду замер, переваривая информацию. Осознав, что у супруги, слава богу, ничего не болит в медицинском смысле, он выдохнул с облегчением. Но тут же задумался: где взять ананасов ночью, да еще в середине января? Вспомнил про один круглосуточный гипермаркет на выезде. Правда, на другом конце города почти. Но чего не сделаешь ради любимой беременной женщины, у которой в животике растет его наследник? Рыцари за дамами сердца в дальние страны ездили, а он что, до супермаркета не доберется?
Нежно поцеловав жену в макушку и поймав сладковатый запах ее шампуня, Гена встал с кровати, оделся в темноте, нащупав джинсы и свитер, и пошел во двор. Там он смахнул свежие, как звездочки, снежинки с лобового стекла машины, завел ее, долго грел, слушая, как воет мотор в морозной тишине спального района. Через двадцать минут он уже катил по крепко спящему, заснеженному городу в направлении заветной цели, до которой было около 20 километров.
Ехать пришлось, несмотря на пустые, выметенные ветром дороги и мигающие желтым светофоры, довольно медленно и сосредоточенно. Вчера утром выпал снежок, потом растаял на асфальте под колесами дневных машин, а к ночи ударил морозец. Получилась тонкая, почти невидимая, но коварная корочка льда. Не слишком опасно, только лучше не разгоняться все-таки, мало ли что. Не хотелось Гене оставлять молодую жену вдовой, а не родившегося ребенка – горькой сиротинушкой из-за какой-то банки ананасов. Мысли об этом заставляли его крепче держать руль и всматриваться в темноту.
Приехав в освещенный неоновым светом пустынный гипермаркет, он побродил между безмолвными стеллажами, одиноко гудящими холодильниками, нашел-таки заветную банку консервированных ананасов. Проверил срок годности, дабы не отравить супругу и будущее поколение, оплатил у сонной кассирши и поехал обратно, чувствуя себя немного героем.
Когда он вернулся через полтора часа, в доме пахло сном и теплом. Валерия, укутанная в одеяло, с упоением читала электронную книжку, и из-под одеяла доносился отчетливый хруст. Оказалось – она жевала чипсы, пряча огромную миску под боком.
Увидев Гену, супруга поспешно, с виноватым видом, убрала посудину в сторону и протянула обе руки, сияя:
– Ананасики мои! Давай скорее! Ожидала всем сердцем!
– Ты что, прямо тут, в кровати кушать их будешь? – спросил Гена, снимая куртку, а когда Валерия кивнула с видом королевы, буркнул, но беззлобно: – Ну вот, а мне запрещаешь в кровати семечки грызть или печенье крошить. Ох уж эти ваши женские двойные стандарты.
– Мне все можно. Я – дракон! – гордо и важно сказала Валерия и легонько похлопала себя по животу, где таился ее маленький, драгоценный сокровище.
– В смысле «дракон»? – удивился Гена, подавая ей холодную банку.
– У меня четыре руки, четыре ноги, две головы и много чего еще по паре, а то и по две! – улыбнулась Валерия загадочно и потребовала скорее банку. Нет, не в тарелке, а прямо в банке, чтобы ощутить всю полноту момента. И вилку, обязательно вилку.
Получив ананасы, она стала их жадно уплетать, закатывая глаза от блаженства. Сироп блестел у нее на губах. Но не одолела и двух сочных кусочков, как ее лицо внезапно изменилось, глаза округлились... и ее стошнило прямо на одеяло. Неловкая пауза повисла в воздухе.
– Покушала ананасиков, тьфу, – сказала она тихо, смущенно и виновато посмотрела на Гену, ожидая упреков.
– Ничего, завтра докушаешь, – сказал он мягко, погладив ее по волосам. – А классно тебя бомбануло. Точно как дракона огнем. – И рассмеялся, но не зло, а с той особой нежностью, которая рождается только в такие странные, трудные и прекрасные моменты.
Валерия сначала хотела обидеться. Вдруг это он так прикалывается над ее бедой? Но, встретив его теплый, понимающий взгляд, поняла: в самом деле, прикольно и даже символично вышло. Хотя стирать теперь одеяло... Эх, драконья жизнь – занятие не для слабонервных. А он уже шел на кухню за тряпкой, тихонько посвистывая. Ведь главное – его девчонки были счастливы и здоровы. А все остальное – ерунда.
Вестница печали
Поселилась рядом с Виктором девушка. Ну, как рядом – в соседнем подъезде, за одной с ним стеной, если считать насквозь. Поскольку дом у них маленький, старенький, кирпичный, всего на десять квартир, то не заметить новенькую было просто невозможно. Все здесь знали друг друга если не в лицо, то уж точно по общему гулу жизни за стенами. И самое главное: Виктор парень одинокий, холостой, а тут вдруг – хорошенькая леди. Правда, какая-то очень тихая и, как ему показалось, грустная. Взгляд отсутствующий, будто смотрит не на дома, а куда-то сквозь них. Его это обстоятельство немного смутило, отдавало какой-то нездешней, тяжелой историей. Но, будучи по натуре оптимистом, рассудил он так: «Может, просто стесняется, новое место. Если удастся наладить с ней контакт, скучать точно не будем. Развею ее грусть».
С Виктором и правда ни одной даме скучать не приходилось. Он был парень хоть куда – веселый, общительный, заводила и душа любой компании. Постоянно что-нибудь придумывал, лишь бы не сидеть на месте, чтобы энергия била через край. Но все в рамках приличий и здорового авантюризма. То на своем ревущем байке с друзьями в мини-путешествие на выходные отправится, то на скалодром веревки осваивать, то помогает за бутылку пива другу баню на даче строить, с шутками-прибаутками. Жизнь кипела.
Спустя пару недель наблюдений из окна кухни (откуда был виден её балкон) Виктор решил, что пора. Случай вышел самый что ни на есть подходящий, даже судьбоносный: он вышел покурить и увидел, как девушка стоит у тяжелой двери подъезда, поставив на снег два огромных, туго набитых пакета с продуктами. Она лихорадочно копошилась в маленькой сумочке, явно не могла найти ключи от домофона. Щеки её покраснели от мороза и досады.
Виктор, не раздумывая, затушил сигарету и подошел.
– Добрый день. Меня Виктор зовут. Я ваш сосед, из второго подъезда. А вы тут новенькая, я знаю, – сказал он с той самой непринужденной, открытой улыбкой, которая обычно всех располагала.
Девушка вздрогнула, подняла на него удивлённые, серые, как московское небо в ноябре, глаза и смущенно кивнула. Слово за слово, познакомились. Звали её Наташа. В тот раз Виктор, взяв оба пакета одной рукой (силёнки было не занимать), второй помог ей наконец отыскать злополучные ключи и донес сумки прямо до двери её квартиры на третьем этаже. Он лишь мельком заглянул в приоткрытую дверь – чистый, но какой-то безжизненный ремонт, словно въехали, но не обжились. Поболтал пару минут на пороге, а через неделю, встретив её у почтовых ящиков, с той же лёгкостью пригласил на свидание – просто выпить кофе в центре. Она, немного помедлив, согласилась.
Но после того самого свидания и прогулки по вечерним переулкам Арбата Виктор больше с девушкой той не общался. Категорически. Старался даже не встречаться взглядом, если видел её издали. Почему? А вот почему.
Зашёл у них во время неспешной прогулки, за разговорами ни о чём, разговор о том, как Наташа вообще оказалась в Москве, в их тихом районе. И полилась история. Сначала обычная: жила в Серпухове вместе с родителями и двумя младшими братишками-школьниками, работала бухгалтером в местной конторе, жизнь была как у всех – размеренная, предсказуемая.
А потом повествование резко сменило тональность. Она рассказала, как буквально пару месяцев назад внезапно, от инфаркта, умер её родной дядя, москвич, холостяк. И оставил ей, любимой племянушке, в наследство эту самую квартиру. Она приехала в столицу, чтобы оформить бумаги, посмотреть на нежданный подарок. А когда садилась на электричку обратно, в Серпухов, домой, ей позвонили из местного ГИБДД и сообщили страшную, сшибающую с ног новость: по дороге на дачу их машину насмерть снес фура. Погибли все. Отец за рулём, мама и оба мальчика на заднем сиденье.
Виктор, выслушав, окаменел. Выразил девушке самое искреннее, глубокое сочувствие, слова давились комом в горле. Отчаянно попытался сменить тему, заговорить о чём-то светлом, отвлечь, вывести на более радостные нотки – а куда там. Не получилось. Не то чтобы она плакала. Нет. Она говорила об этом с какой-то леденящей, отстранённой четкостью, будто зачитывала сводку. И тема этой внезапной, тотальной смерти настолько плотно и беспросветно окутала её сознание, что, соскочив однажды в эту чёрную колею, она больше ни о чём другом и говорить не смогла. Любую его реплику о будущем, о планах, о музыке или фильмах, она незаметно, но неумолимо возвращала в ту же точку небытия, в тот роковой звонок.
Прогулялись они почти молча оставшийся путь. Дома Виктор, отключив телефон, долго сидел в темноте, глядя в окно на её балкон. И принял решение – не продолжать. Он понял, что человек в такой бездне горя нуждается не в собеседнике, не в парне для свиданий, а в серьёзной помощи, в хорошем психотерапевте. А он таким опытом не обладал, боялся сделать только хуже, сорвать какие-то невидимые покровы.
И да, если откровенно признаться самому себе – ему стало страшно. Не перед ней. А перед этой тенью всепоглощающей беды, которая шла за ней по пятам, как второй, невидимый силуэт. Как будто она сама была ходячим памятником своему горю. На себя, на свою солнечную, полную планов жизнь, накликать бы такую тьму не хотелось. Это был страх, смешанный с бессилием и суеверным трепетом. И он, всегда такой смелый и прямой, на этот раз просто тихо отступил, оставив её одну в её новой московской квартире-наследстве, больше похожей на склеп.
Ловушка
«Болит нога» – вот и весь повод. Диспетчер передал: трасса, 62-й километр, фура. Водитель не может выйти. Его кабина – это железная скорлупа, в которой он живёт, работает и сейчас заперт. Пахнет бензином, кофе и одиночеством. Мужик под шестьдесят, лицо – карта всех российских трасс, изрезанное морщинами усталости. В глазах – не паника, а глухое, привычное терпение. Терпел, пока мог. Теперь силы кончились.
Представляюсь: Эллина Родионовна Печерская.
– Здравствуйте, доктор. Простите за беспокойство, – голос хриплый, спокойный. – Рад бы выбраться, да не могу.
– Ничего, сама полезу. Рассказывайте.
Пока я карабкаюсь в теснину, где нет места развернуться, он монотонно перечисляет: правая ступня, будто раскалённым железом жжёт, знобит, голова тупая, тяжёлая. Горит весь.
Термометр показывает 38.3. Тонометр – 180 на 110. Гипертонический криз на фоне инфекции. Смотрю ногу. Всё стало ясно, как только увидела.
Стопа – не просто отёкшая. Она монументально отёкшая, ярко-алая, лоснящаяся от напряжения и жара. Кожа будто светится изнутри нездоровым пожаром. Прикосновение, даже осторожное, заставляет водителя фуры стиснуть зубы. Знакомый, классический рисунок. Никакая это не травма от педали. Это рожа. Эритематозная форма. Бактерия прорвала оборону где-то в микротрещине, а его сидячая, вечно напряжённая жизнь в дороге, отёки, плохое кровообращение – идеальный плацдарм.
В этой железной коробке нельзя снять ЭКГ. Негде даже нормально руку выпрямить. Лечение – как полевая хирургия: только то, что можно сделать здесь и сейчас, своими руками. Гипотензивное, чтобы сбить давление и не дать случиться катастрофе. Обезболивающее. Противоаллергическое, чтобы снять отёк. Антибиотик – первый удар по инфекции.
– Вам в стационар, – говорю, уже зная ответ.
Он качает головой, твёрдо, без колебаний.
– Не могу, Эллина Родионовна. Жду сменщика. Через три часа будет. Машину, груз… отвечать надо. Передам и… потом.
Он не бравирует. Констатирует. Его мир держится на ответственности. На нём висит тонны груза, расписание, чьи-то товары. Не может просто бросить руль. Его дом на колёсах стал ловушкой, но долг – сильнее страха. Сидим в молчании. Я наблюдаю за монитором. Давление ползёт вниз: 175… 170… 165… 160 на 100. Острота боли в глазах притупляется.
– Легчает, – выдыхает он. И смотрит на меня. – Спасибо. Честно.
В этом «честно» – целая жизнь. Спасибо, что не читала нотаций, полезла в его берлогу. Помогла, но не сломала его правил. Через сорок минут выхожу из кабины. Он остаётся ждать. Его алый фонарь стоп-сигнала долго виден в заднем стекле нашей машины, пока едем по трассе обратно в сторону Санкт-Петербурга. Я немного злая – на его упрямство, на систему, которая заставляет людей терпеть до последнего. Немного уставшая – от тесноты кабин и просторов безразличия.
Но я всё ещё на линии. Потому что через три часа приедет его сменщик. И, может быть, тогда этот старый дальнобойщик всё-таки позволит себе доехать до клиники имени Земского. А пока моя работа – дать ему эти три часа. Без катастрофы. Чтобы мог передать свою ответственность. Чтобы его мир не рухнул на обочине.