Утро выдалось ясным — редкое для конца октября счастье. Солнце, ещё не набравшее силы, золотило крыши домов, а в воздухе пахло прелыми листьями и дымом из труб. Настя, завернув полы халата, вынесла ведро с золой к огороду. За неделю в новом доме она уже привыкла к ранним подъёмам: петух за соседским забором кричал ровно в 5:47, а через десять минут стучала калитка — Анна Фёдоровна шла кормить кур.
— Доброе утро! — раздался голос за спиной.
Настя обернулась. На меже, разделявшей их участки, стояла женщина лет пятидесяти с корзиной яблок. Широкое лицо, обветренное, с ямочками на щеках, и живые карие глаза, в которых прыгали искорки любопытства.
— Я Марина, — представилась она. — Из дома через дорогу. Принесла вам пару яблок — они у нас сладкие, осенние.
— Спасибо, — улыбнулась Настя, принимая корзину. — Я Настя.
— Да уж знаю, — подмигнула Марина. — Вся деревня про вас говорит. Докторша, городская, но не нос задирает. Это хорошо.
Разговор завязался легко. Марина рассказывала, как три года назад сама переехала сюда из райцентра, вышла замуж за местного тракториста и теперь держит небольшое хозяйство: кур, коз, огород.
— А вон там, у берёзы, живёт тётя Глаша, — махнула рукой Марина. — Она травница. Не официальная, конечно, но все к ней ходят за настоями. Вы с ней аккуратнее — гордая она, не любит, когда врачи её методы критикуют.
Настя кивнула, но внутри шевельнулось любопытство. Травницы, народные целители — это был мир, о котором она знала лишь по книгам.
— А справа от вас — Иван Петрович, — продолжила Марина. — Бывший лесник. Молчаливый, но добрый. Если что — поможет и дров наколоть, и крышу починить. Только не зовите его «дедушкой» — обидится. Говорит, что ещё ого‑го.
Они рассмеялись. Настя почувствовала, как напряжение последних недель понемногу отпускает. Здесь люди говорили прямо, без городских экивоков, и это было… приятно.
К полудню Марина позвала Настю на чай. Дом у неё оказался светлым, с резными наличниками, внутри — чистота и запах пирогов. За столом сидели двое мальчишек‑близнецов, лет семи, и пожилая собака, дремавшая у печи.
— Это Артём и Максим, — представила Марина. — А это Бобик, он тут главный.
Мальчишки уставились на Настю с нескрываемым интересом.
— Вы правда можете вылечить всё? — спросил один.
— Не всё, — честно ответила Настя. — Но стараюсь.
— А дракона? — второй мальчик прищурился. — Во‑он там, в лесу, живёт.
Марина фыркнула:
— Опять сказки про дракона! Это они берёзу кривую за углом так называют. Но ты не смейся, — обратилась она к Насте. — Для них это серьёзно.
Настя не стала спорить. Она заметила, как мальчики придвинулись ближе, как загорелись их глаза, когда она рассказала, как однажды спасла котёнка с переломанной лапкой.
«Они доверяют, — подумала она. — Это главное».
На следующий день Настя решила зайти к тёте Глаше. Дом травницы стоял на отшибе, окружённый зарослями шиповника и мяты. Дверь открылась ещё до того, как Настя постучала.
— Знаю, что ты придёшь, — сказала старуха, не глядя на неё. — Любопытство — оно как хворь: зудит, пока не удовлетворишь.
Голос у неё был низкий, с хрипотцой, а глаза — пронзительно‑серые, будто два осколка льда.
— Здравствуйте, — осторожно начала Настя. — Я хотела познакомиться. И спросить… может, вы знаете травы, которые помогают при кашле? У Анны Фёдоровны он не проходит.
Тётя Глаша хмыкнула, прошла вглубь дома, где на верёвках сушились пучки трав.
— Кашель, говоришь? А ты смотрела, что у неё в груди? Или только градусник совала?
Настя почувствовала, как вспыхнули щёки.
— Конечно, смотрела. Хрипы есть, но температура в норме.
— Температура в норме, а душа — нет, — отрезала травница. — Ты думаешь, болезни только от микробов? А от тоски, от одиночества — не бывает?
Она достала из ящика мешочек, протянула Насте:
— Вот. Чабрец, мать‑и‑мачеха, немного душицы. Заваривай и давай ей пить. Но главное — слушай её. Она молчит, а сердце кричит.
Настя взяла мешочек, вдохнула пряный аромат. Хотела спросить ещё о чём‑то, но тётя Глаша уже повернулась к ней спиной:
— Всё. Иди. Если понадоблюсь — найдёшь.
Вечером, заваривая чай по рецепту травницы, Настя заметила, что Анна Фёдоровна как‑то особенно бледна.
— Вам точно не плохо? — снова спросила она.
— Нормально, — отмахнулась старушка. — Просто устала.
Но Настя видела: та сжимает край скатерти, будто сдерживая боль.
— Может, я осмотрю вас? — настаивала она. — У меня есть тонометр, можно измерить давление.
Анна Фёдоровна вздохнула:
— Деточка, я знаю, что со мной. Не первый год живу. Просто время моё подходит.
— Не говорите так! — Настя села рядом. — Мы найдём способ. Может, в районную больницу? Или…
— Или? — старуха подняла глаза, и в них была не только усталость, но и что‑то ещё — будто тайная боль. — Ты думаешь, я боюсь смерти? Нет. Я боюсь, что после меня ничего не останется. Дочь не пишет, внуки не знают, кто я. А дом этот… он пустой.
Настя молчала. В горле встал ком.
— Вы не пустая, — тихо сказала она. — Вы… вы как корень. Без вас всё рассыплется.
Анна Фёдоровна улыбнулась, но в улыбке была горечь.
— Корень, да. Только корни не говорят. Они держат. А я хочу, чтобы кто‑то помнил.
На утро Настя решила обойти соседей — не как врач, а просто как человек, который хочет узнать их ближе. Она взяла с собой банку малинового варенья (Марина научила, как его правильно варить) и отправилась в путь.
У Ивана Петровича, бывшего лесника, она застала странный момент: старик стоял у колодца, держа в руках старый ключ, и бормотал что‑то себе под нос.
— Потерял? — спросила Настя, подходя.
Он вздрогнул, спрятал ключ в карман:
— Нет. Просто… вспоминал.
И вдруг, неожиданно для себя, рассказал:
— Тут, за лесом, есть родник. Я его мальчишкой нашёл. Отец говорил: вода оттуда — живая. Мы пили, когда болели. А потом… потом всё изменилось. Родник засыпало, а ключ остался у меня. Хранил, как память.
— Почему не покажете, где он? — спросила Настя. — Может, его можно расчистить?
Иван Петрович покачал головой:
— Никто не верит, что он был. Говорят — выдумки старика.
В его голосе была такая тоска, что Настя поняла: это не просто история о роднике. Это — о том, как уходят воспоминания, как стирается прошлое.
К вечеру она вернулась домой с тяжёлой головой. Мир вокруг оказался глубже, чем она думала. Каждый сосед — это не просто имя, а целый лабиринт чувств, тайн, потерь.
Анна Фёдоровна, увидев её усталое лицо, спросила:
— Ну что, познакомилась?
— Познакомилась, — вздохнула Настя. — Только теперь понимаю, что ничего не знаю.
— Так и должно быть, — кивнула старуха. — Люди — как книги. Сначала видишь обложку, потом читаешь строчки. А смысл — он между строк.
Настя посмотрела на неё, на фотографию дочери на стене, на мешочек с травами, лежащий на столе. Где‑то в глубине души шевельнулась мысль: «А что, если болезнь Анны Фёдоровны — это не только кашель? Что, если это крик о том, что её никто не слышит?»
За окном сгущались сумерки, а в доме пахло травяным чаем и чем‑то неуловимым — как будто обещанием. Обещанием, что ответы есть. Но чтобы их найти, нужно не просто лечить, а слышать.
Начало истории здесь.
Продолжение истории здесь.